Предисловие

В автобиографическом письме С. А. Венгерову 28 апреля 1887 г. Петербург Салтыков-Щедрин писал: «…Родился 15 января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии…Род мой старинный, но историей его я никогда не занимался. В Калязинском уезде с незапамятных времён существует имение (село Спас-Угол с деревнями), которое и поныне находится во владении детей моего старшего брата. Воспитание до 10 лет я получил домашнее. Грамоте меня обучил крепостной человек, когда мне было 6 лет. Потом учил меня священник соседнего села Зайцева и старшая сестра. Десяти лет я поступил в Московский Дворянский институт в 3-й класс (институт был шестиклассный), затем, 12 лет, в 1838 году переведён в числе привилегированных в Императорский Царскосельский Лицей…».

«Первые стихи лицеиста Салтыкова»

В автобиографической заметке 1858 года Салтыков-Щедрин, вспоминая о поэтических увлечениях своей молодости, писал: «В то время Лицей был ещё полон славой знаменитого воспитанника его, Пушкина, и потому в каждом почти курсе находился воспитанник, который мечтал сделаться наследником великого поэта». Мечтал об этом и лицеист Салтыков, относившийся к своему поэтическому призванию со всей серьезностью и жаром юности. В Царскосельском Лицее он учился с 1838 по 1844г.г.

В 1824 году директором Лицея стал генерал-майор Ф. Г. Гольтгоер (ранее директор кадетского корпуса Дворянского полка). Вместе с ним в Лицей пришла суровая дисциплина и почти солдатская муштра. Бывший директор пушкинского Лицея Е. А. Энгельгардт вспоминал, что Гольтгоер о воспитании имел столько же представления, как и о кавалерийском маневре. Лицей к тому времени утратил лучшие черты пушкинской эпохи и больше походил на казарму, где царила суровая дисциплина. Да и вместо личных «келий» воспитанники жил в общей казарме. Салтыков-Щедрин, как и Пушкин свою литературную деятельность начал со стихов. Первое его стихотворение «Лира», где появляются «два мужа» с «русского Парнаса» Державин и Пушкин, было опубликовано в 1841 году в журнале «Библиотека для чтения» с посвящением Пушкину. В течении 1844-1845 года ещё восемь его стихотворений появились в журнале «Современник». Лицеисты считали Михаила Салтыкова преемником Пушкина и по существовавшей в Лицее традиции, он даже удостоился своеобразного титула «продолжателя Пушкина». Потом в автобиографическом письме С. А. Венгерову Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин напишет в апреле 1887 года, «что в 1842 году в «Библиотеке для чтения» было напечатано его первое стихотворение «Лира», которое, по его мнению, было очень глупым… По выходе из Лицея я не написал ни одного стиха и начал заниматься писанием рецензий…Первую повесть «Недоразумение» под псевдонимом Непанов я напечатал в ноябрьской книжке «Отечественных записок» 1847 г. Помнится, Белинский назвал её бредом младенческой души». «Ещё в стенах Лицея, — говорит г-н Скабичевский, — Салтыков оставил свои мечты сделаться вторым Пушкиным. Впоследствии он даже не любил, когда кто-либо напоминал ему о стихотворных грехах его молодости, краснея, хмурясь при этом случае и стараясь всячески замять разговор…».

К лицейскому времени относятся строки Авдотьи Яковлевны Панаевой, русской писательницы XIX века, мемуаристки в её литературных «Воспоминаниях» о Салтыкове-Щедрине: «…я видела его в начале сороковых годов в доме М. Я. Языкова. Он и тогда не отличался веселым выражением лица. Его большие серые глаза сурово смотрели на всех, и он всегда молчал. Он всегда садился не в той комнате, где сидели все гости, а помещался в другой, против дверей, и оттуда внимательно слушал разговоры». Улыбка «мрачного лицеиста» считалась чудом. По словам Языкова, Салтыков ходил к нему, «чтобы посмотреть на литераторов».

В настоящее время достоверно принадлежащими Салтыкову считаются всего одиннадцать стихотворений. Девять из них были напечатаны в сороковые годы самим М.Е. Салтыковым и при жизни его больше не перепечатывались. Стихи в итоге у Салтыкова-Щедрина не задались, но зато хорошо в дальнейшем получались басни, как у Крылова, но в отличии от последнего они у него были прозаически-философские, облечённые в форме сказки, где героями были: премудрый пескарь, карась, медведь, орел и даже совесть… Да и начинаются его сказки, очерки по – сказочному: «Жил-был пескарь», «В некотором Царстве, в некотором государстве жил-был прокурор», «В старые годы, при царе горохе», «В некотором селе жили два соседа», «В некоторой стране жил-был либерал» и т. д., и т. д.

А самая исповедальная сказка Салтыкова-Щедрина – «Пропала совесть». Людям стало легче жить и суетиться без этого «беспокойного органа», как будто просто перестала играть какая-то дудка в оркестре. Но изгнанная совесть в конце концов поселилась в чистом сердце русского ребёнка: «Растёт маленькое дитя, а вместе с ним растёт в нём и совесть. <…> И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама».

Гоголь был великий юморист. Но ни он, ни вообще кто-либо из писателей не владел в такой мере, как Салтыков, сарказмом и умением, обобщив какое-нибудь отрицательное явление, довести его до абсурда. Особенности его литературного языка сделали Салтыкова-Щедрина единственным в своём роде сатириком. Сам он нередко с горечью называет свой язык «рабьим», «эзоповским», а со стороны слишком часто слышались ему упреки в неясности и двусмысленности того о чём он писал. Он стал первым сатириком страны, его публикаций ждали тысячи читателей – в основном молодёжь, ценившая дерзкий щедринский сарказм. «…Писатель-начальник, привередливый и требовательный, взыскательный и беспощадный, язвительный и придирчивый, Салтыков - брюзга. Он в разные эпохи жил и всеми эпохами был недоволен. Он пропустил мимо себя много людей и почти никого не похвалил. От него больно достается…», – писал про Салтыкова-Щедрина Ю. И. Айхенвальд. «Никто не карал наших общественных пороков словом более горьким, не выставлял перед нами наших общественных язв с большей беспощадностью…», — писал о нём Николай Чернышевский.

Сам Салтыков-Щедрин говорил: «Неизменным предметом моей литературной деятельности был протест против произвола, лганья, хищничества, предательства, пустомыслия и т.д. Ройтесь, сколько хотите во всей массе мною написанного, — ручаюсь, ничего другого не найдёте». Он был из тех авторов, которых не читают в школе всерьёз, а потом вдруг открывают его для себя, став уже взрослыми людьми. И удивляются, например, тому, что Щедрин не просто сказочник, а писатель с мировым именем. Его сказки можно разобрать на цитаты на все случаи жизни и везде он будет прав в своих суждениях, даже через много-много лет. Не зря А. М. Скабичевский писал: «Я убежден, что к числу писателей-колоссов, слава которых не умаляется, но, напротив того, возрастает с каждым поколением и веком, будет принадлежать г. Щедрин. <...> Знаете ли вы, приходило ли вам в голову подумать, что такое г. Щедрин? Ведь это один из тех народных и, вместе с тем, общечеловеческих сатириков, вроде Рабле, Мольера, Свифта, Грибоедова и Гоголя, смех которых раздается громовыми раскатами под сводами веков. <...>». Ленин любил цитировать Салтыкова-Щедрина сплошь и рядом, чтобы заклеймить врагов рабочего класса. Вот некоторые цитаты, которые Ленин использовал из Салтыкова-Щедрина: «Но кадетский Иудушка Головлёв способен внушить самое жгучее чувство ненависти и презрения. Ведь этого «либерального» помещика и буржуазного адвоката слушают, слушают даже крестьяне. Ведь он действительно засоряет глаза народу, действительно отупляет умы... Это ты, Иудушка!». Прототипом этого Иудушки был старший брат писателя – Дмитрий. Салтыков - Щедрин считал его лицемером и сутягой: «Одною рукою Богу молится, другою делает всякие кляузы».

Источником его сказок, очерков и других произведений были невыдуманные Салтыковым-Щедриным факты и персонажи, сама жизнь ему их подсказала, как личная, так и служебная его деятельность в Вятке, куда Салтыков-Щедрин был сослан «под надзор губернатора» за повести «Противоречия» и «Запутанное дело», опубликованные в «Отечественных записках».

«Вот и Вятка с распростёртыми объятиями…»

И, «въезжая в этот город, – как писал в «Губернских очерках» Салтыков-Щедрин, – вы как будто чувствуете, что карьера ваша здесь кончилась, что вы ничего уже не можете требовать от жизни, что вам остается только жить в прошлом и переваривать ваши воспоминания… И в самом деле, из этого города даже дороги дальше никуда нет, как будто здесь конец миру». А это цитата из шутливого письма, которое М. Е. Салтыков-Щедрин отправил родственникам на французском языке сразу после прибытия в Вятку в 1848 году: «…Меня встретили в Вятке с распростёртыми объятиями, — и я прошу Вас поверить, что окружающие меня здесь не людоеды; они таковы не более чем наполовину и поэтому не смогут съесть меня целиком».

Вот как описывают явление титулярного советника Михаила Салтыкова действительному статскому советнику Акиму Середе: «В одно осеннее утро 1848 года к дому вятского губернатора подъехала тройка почтовых лошадей; на перекладной телеге сидел какой-то молодой человек. Губернатор Аким Иванович Середа в это время сидел в халате, беседуя со своим домашним врачом. Услыхав стук подъезжающей телеги и звон колокольчиков, он, обратившись к доктору со словами: «Опять привезли какого-нибудь поляка», поручил ему узнать, кого привезли, а также взять у жандармского офицера сопроводительные бумаги. Доктор вышел в приёмную и увидел молодого человека, среднего роста, с длинными волосами, разминающего свои члены перед зеркалом, произнося при этом: «Вишь, как укатали, черти!»». Почему поляка? Вятская губерния была в числе тех российских местностей, куда ссылали по разным причинам жителей Царства Польского. В Вятке 22-летнего Салтыкова поселили в доме на улице Вознесенской, где он прожил более семи лет. Вместе с ним всё это время жили старый слуга, «дядька» Платон и молодой камердинер Григорий.

Салтыков ежемесячно письменно докладывал о ходе порученных ему дел. Каждая бумага составлялась по форме и отмечалась порядковым номером. Последней в 1848 году была «Ведомость», в которой Салтыков перечислил дела, находившиеся у него в производстве: «О злоупотреблении вятской градской полиции по заготовлению арестантской одежды», «О растрате в палате уголовного суда апелляционных денег», «О сборе в 1841 году с поселян Якимовагинской волости денег», «Об утрате в вятском уездном суде дела о раскольническом браке крестьянина Федосимова», «О сборе денег с крестьян деревни Пахомовской в пользу станового пристава...», «О неприличных поступках губернского секретаря Николая Зубарева, учиненных в Вятском совестном суде», «О самовольной отлучке за реку Вятку находящегося под надзором полиции корнета Коголкина и о других поступках его», «О противозаконных поступках отставного канцеляриста Долгова», «О стеснениях, чинимых будто бы мещанину Урванцеву частным приставом...». В графе «В каком положении дело» сообщалось о сделанных запросах и уведомлениях. В большинстве случаев ответы вообще не были представлены. Губернатор приказал передать часть дел другому чиновнику, а Салтыкову заняться составлением общего отчета за 1848 год. Через два месяца в очередной ведомости об оставшихся за ним шести делах Салтыков отметил: «Не кончены, за занятием по особым поручениям Вашего превосходительства». На сей раз все эти дела передали новому лицу, а Салтыкову пришлось с головой погрузиться в служебные бумаги. Все лето 1849 года он «исправлял должность» правителя канцелярии губернатора и настолько успешно, что заслужил благодарность Середы.

«Преследуя раскольников…»

В XVIII–XIX веках Вятская губерния была глухой провинцией, и сюда бежали от преследования многие сторонники старой веры. Они активно распространяли своё вероучение, обращая в старообрядчество всё новых верующих. По распоряжению министра внутренних дел было предписано «всем чинам полиции строго наблюдать, чтобы... нигде и ни под каким видом... собраний раскольников, именуемых соборами, допускаемо не было...». Лица, причастные к организации подобных «соборов», привлекались к ответственности по закону и подвергались наказанию.

Царское правительство жестоко преследовало раскольников. И не только по религиозным мотивам. Среди раскольников стали возникать секты, которые под религиозной маской оказывали сопротивление царским чиновникам. Секта бегунов, например, проповедовала не жить на одном месте и барам не принадлежать. Секта неплательщиков отказывалась платить подати. И так далее. Находясь в Вятке в должности чиновника по особым поручениям при губернаторе Акиме Середе, Салтыков-Щедрин расследует дела, которые скопились в канцелярии губернатора в виде полуметровых «толп» бумаг. Он постоянно мотается по большому уральскому региону, искореняя в Вятской губернии раскольничество, заодно изучая старообрядцев и их фольклор.

При этом Салтыков-Щедрин пришёл к мысли, что старообрядчество или «древлеправославие» — это «древнее благочестие», которое мешает духовному просвещению. Именно Вятская губерния в то время была одним из основных центров русского старообрядчества. И об этом у Салтыкова-Щедрина есть очерк под названием «Святочный рассказ», который без сомнения, автобиографичен. В рождественскую ночь герой очерка - чиновник-следователь едет по провинциальному тракту на поиски тайных раскольничьих скитов и думает: «Я хлопочу, я выбиваюсь из сил, и, наконец, моё усердие увенчивается полным успехом, и я получаю возможность насладиться плодами моего трудолюбия... в виде трёх-четырёх баб полуглухих, полуслепых, полубезногих, из которых младшей не менее семидесяти лет!.. Что ж, однакож, из этого, к какому результату ведут эти усилия? К тому ли, чтоб перевернуть вверх дном жизнь десятка полуистлевших старух?..». Да старух!!! В феврале 1855 г. Салтыков-Щедрин докладывает из Сарапула, что отправил в тюрьму двух раскольников: 70-летнего старика Китаева и старуху Новоселову. В дополнительном рапорте он говорит о необходимости ареста допрошенной им ранее мещанки Смагиной: «Отдача мной Смагиной под надзор полиции вместо заключения её под стражу произошла собственно от неопытности моей в подобного рода делах, а также и по уважению преклонных лет Смагиной, около 70 лет».

В декабре 1855 года Салтыков-Щедрин сдал в канцелярию губернатора восьмитомное дело о раскольниках—итог своей поездки. На составление его он потратил 13 месяцев и проехал в зимних условиях около 2500 километров.

Салтыков-Щедрин в Вятке расследует в силу своей должности также мздоимство и другие пороки чиновников, проверяет тюрьмы, занимается недоимками крестьян. Про него шутят, что он здесь единственный чиновник, который никогда не берёт взяток, хотя это никакая ни шутка, а сущая правда. Аким Иванович Середа, переводившийся на службу в Оренбург в 1950 году, прощаясь с Салтыковым-Щедриным, так отметил его: «Особенного одобрения вполне заслуживает советник Вятского губернского правления титулярный советник Салтыков по отличному усердию к службе и неутомимой существенно полезной деятельностью при исполнении своих обязанностей по настоящему званию своему и по разным особым поручениям...». Салтыков-Щедрин пишет брату Дмитрию в марте 1852 года, «Именно Середе я обязан как настоящим, так и всем моим будущим, если я впоследствии успею как-нибудь выбраться на дорогу... Я сделался вполне деловым человеком, и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства, и всем этим я вполне обязан Середе, который поселил во мне ту живую заботливость, то постоянное беспокойство о делах службы, которое ставит их для меня гораздо выше моих собственных».

Салтыков-Щедрин очень ответственно относился к своей работе: засиживался на ней до утра и уносил часть бумаг домой. О размахе его деятельности говорят цифры. В течение года к нему поступало более 12 тысяч служебных бумаг и ежедневно отправлялось по 40 — 50 ответов и распоряжений. В его подчинении работало 19 чиновников, но он часто самостоятельно готовил проекты разных донесений, справок, отношений и лично редактировал все ответственные документы. Брату писатель сообщал, что гибнет «среди нелепых бумаг Губернского правления и подлейшего бостона (карточная игра)». При расследовании дела о старообрядцах Салтыков познакомился с 74-летним купцом Т. И. Щедриным, чью фамилию позднее взял себе в качестве литературного псевдонима.

«Конец вятской ссылке»

В 1831 году, когда А.С. Пушкин арендовал квартиру на Арбате, чтобы после венчания привезти туда молодую жену, маленький Миша Салтыков приехал с матерью в гости к деду Забелину, проживавшему близ Арбата в Большом Афанасьевском переулке в собственном доме. Правда, Пушкин и Салтыков немного разминулись во времени - Миша гостил в Москве с 23 августа по 3 октября, когда Александр Сергеевич уже переехал в Петербург, и поэтому не довелось будущему писателю Салтыкову-Щедрину увидеть, как по Арбату под руку с красавицей женой прогуливается знаменитый поэт...Но Салтыков – Щедрин не разминулся с вдовой Александра Пушкина – Натальей Николаевной, встретив её в Вятке в 1855 году.

Интересно, что в 1837 – 1838 гг. пост вятского губернатора занимал Александр Алексеевич Корнилов (1801 – 1856), который был лицейским товарищем Александра Пушкина. И про него однокашники вспоминали: полный бутуз с большой головой, добродушный, очень словоохотливый, остроумный… Номер его лицейской комнаты — 19. Впоследствии лицеист Модест Корф, считавший карьеру Корнилова вполне успешной, записал: «Светлая голова и хорошие дарования. В Лицее он ленился и притом вышел оттуда чрезвычайно молод: но после сам окончил своё образование и сделался человеком очень нужным и полезным». В 1817, 1827, 1832 гг. Корнилов вместе с Пушкиным и другими лицеистами отмечал день рождения Лицея. Сохранил автограф стихотворения Пушкина «19 октября 1827».

В Вятке во время губернаторства Корнилова жил ссыльный Александр Герцен; его отзыв о Корнилове достаточно скептичен: «Высокий, толстый и рыхло-лимфатический мужчина, лет около пятидесяти [на самом деле Корнилову было 36 лет], с приятно улыбающимся лицом и с образованными манерами. Он выражался с необычайной грамматической правильностью, пространно, подробно, с ясностью, которая в состоянии была своей излишностью затемнить простейший предмет. Он покупал новые французские книги, любил беседовать о предметах важных и дал мне книгу Токвиля о демократии в Америке на другой день после приезда. Он был умён, но ум его как-то светил, а не грел. К тому же он был страшный формалист…». Корнилов был женат на известной поэтессе Анне Готовцевой, которая обратилась к Пушкину в 1828 году со стихами «А.С.П.»:

«О Пушкин! Слава наших дней!
Поэт, любимый небесами!
Ты век наш на заре своей
Украсил дивными цветами:
Кто выразит тебя сильней
Природы блеск и чувства сладость,
Восторг любви и сердца радость,
Тоску души и пыл страстей?».

С Готовцевой Пушкин вообще не виделся. Её стих переслал поэту Пётр Вяземский с письмом от 18 сентября 1828 года: «Вот тебе послание от одной костромитянки, а ты знаешь пословицу про Кострому. Только здесь грешно похабничать: эта Готовцева точно милая девица телом и душою. Сделай милость, батюшка Александр Сергеевич, потрудись скомпоновать мадригалец в ответ, не посрами своего сводника… Надобно побаловать женский пол, тем более что и он балует…».

26 ноября Пушкин писал барону А.А. Дельвигу, издававшему журнал «Северные цветы»: «Вот тебе ответ Готовцевой (черт её побери), как ты находишь эти холодные и гладенькие стихи. Что-то написал ей мой Вяземский? а от меня ей мало барыша. Да в чём она меня и впрямь упрекает? в неучтивости ли противу прекрасного полу, или в похабностях, или в беспорядочном поведении? Господь её знает». Итак, суть обвинений поэтессы была не очень-то ясна, но «Ответ А.И. Готовцевой» был готов. Он появился в «Северных цветах» в 1829 году:

«… Твой недосказанный упрек
Я разгадать вполне не смею.
Твой гнев ужели я навлёк?
О, сколько б мук себе готовил
Красавиц ветреный зоил,
Когда б предательски злословил
Сей пол, которому служил!
Любви безумством и волненьем
Наказан был бы он; а ты
Была всегда б опроверженьем
Его печальной клеветы».

Вот и получается, что Пушкину пришлось долго разгадывать «недосказанный упрёк» Готовцевой в своём стихотворении, да так он его и не понял. Анна Готовцева с мужем Александром Корниловым приехали в Вятку в злополучном 1837 г., вскоре после дуэли Пушкина, и, конечно, знали подробности трагедии.

Салтыков-Щедрин в вятской ссылке уже 8 лет и по этому поводу пишет: «Связи с прежней жизнью разом порвались; редко кто обо мне вспомнил, да я и сам не чувствовал потребности возвращаться к прошедшему. Новая жизнь со всех сторон обступила меня <…> Целых восемь лет я вёл скитальческую жизнь в глухом краю. И возлежал на лоне у начальника края, и был отметаем от оного; был и украшением общества, и заразою его; и удачи, и невзгоды — все испытал, что можно испытать на страже обязательной службы, среди не особенно брезгливых по служебной части коллег. Конца этому положению я не предвидел. Сначала делал некоторые попытки, чтобы высвободиться, но чем дальше шёл вглубь, тем более и более обживался», – писал Михаил Салтыков-Щедрин в 1887 году в очерке «Мелочи жизни».

«Надежды на освобождение из Вятки ещё более охладились. Признаюсь, откровенно, что, судя поэтому, я даже начинаю верить в возможность остаться в Вятке на целую жизнь, потому что нет резона к моему освобождению, ежели оно до сих пор признается невозможным. Эта перспектива до того ужасна, что у меня волосы дыбом становятся при одной мысли об ее осуществлении. Надобно знать, что такое за город Вятка, чтобы понимать всю горечь моего положения», – сообщает в письмах Михаил Салтыков брату Дмитрию. Но тут произошло чудо.

В августе 1855 года в Вятке началось формирование ополчения для участия в Крымской войне (1853-1856). Именным указом императора Правительствующему Сенату Вятская губерния в числе 11 других была призвана к участию в Государственном ополчении. Начальником вятского ополчения стал генерал-адъютант Пётр Петрович Ланской (1799 -1877) - муж вдовы поэта А.С. Пушкина Натальи Николаевны Гончаровой.

В Вятке вдова Пушкина провела несколько месяцев пока шло формирование ополчения. Воспоминания о её личности оставил протоиерей Иоанн Васильевич Куртиев, который писал: «Сегодня генерал-адъютант Ланской смотрел Слободскую дружину и остался доволен. Также он присутствовал на свадьбе вятского жандармского адъютанта Смольянинова. Теперешняя супруга Ланского была прежде женой поэта Пушкина. Дама довольно высокая, стройная, но пожилая. Лицо бледное, но с приятною миною. По отзыву нашего архиерея, дама умная, скромная и деликатная. В разговоре весьма находчива».

Так получилось, что из вятской ссылки будущего классика – Салтыкова-Щедрина вызволил другой «ангел» - Наталья Николаевна Ланская, в первом браке – Пушкина. В 1855 году она со своим мужем была в Вятке, где подружилась с семьёй управляющего палатой государственного имущества Константином Пащенко и его женой Марией Дмитриевной. Именно Мария Пащенко и рассказала Ланским о ссыльном писателе, которые были поражены его литературными способностями. И по собственной инициативе Ланские решили за него похлопотать. Салтыков-Щедрин помогал «музе поэта» писать официальные письма в Санкт-Петербург, чтобы личные бумаги Александра Пушкина возвратились в семейный архив. В свою очередь влиятельные Ланские любезно похлопотали за Михаила Салтыкова. Их родственник Сергей Степанович Ланской был недавно назначен министром внутренних дел и имел возможность обратиться с просьбой к императору Александру II, сменившему к тому времени на престоле умершего отца. Государь выслушал его благосклонно и дозволил господину Салтыкову «проживать и служить, где пожелает». Ссылка завершилась! Салтыков был счастлив! В январе 1856 года писатель вернулся в Санкт-Петербург, а вскоре был назначен чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел, а позже назначен вице-губернатором в Рязань…

«Жена – Лиза Болтина»

В Вятской губернииписатель нашёл свою «половинку» - дочь вице-губернатора Елизавету Болтину, отец которой, Аполлон Петрович — немолодой кутила с прошлым, не сразу подпустил к себе нового советника губернского правления Салтыкова, считая его «вольнодумцем». Даже в своем опальном положении ссыльного, Михаил считался завидным женихом. Он был представителем богатого древнего дворянского рода, выпускником легендарного Царскосельского Лицея и занимал должность советника губернского правления - должность, о которой многие мечтали.

6 июня 1856 года в церкви Бориса и Глеба близ Арбатских ворот в Москве Михаил Салтыков и Лиза Болтина обвенчались. Со стороны жениха был только младший брат Илья. Мать Ольга Михайловна Салтыкова на свадьбу не приехала, так как была против этого брака, считая Елизавету «бесприданницей» (состояние Болтина было не сравнить с богатством Салтыковых). Более того, в момент, когда шло венчание, на семейном совете было решено лишить молодую семью финансовой поддержки. Неоднократные попытки примериться с матерью результатов не дали. Сама Ольга Михайловна, придя в дом мужа, Евграфа Салтыкова, с невеликим приданым, ко времени, когда её сын, Михаил Салтыков, загремел в Вятку, удесятерила семейные богатства, а сама стала в своей округе одной из крупнейших помещиц. Из письма О.М. Салтыковой сыну Дмитрию: «Да что делать ныне матери в отставке, только дай, а более и знать не хотим. Коллежский советник... с голой барыней своей. Вот ворона-то залетела в барские хоромы, ну да работай, пиши статьи, добывай деньги ради барыни».

17 лет у Михаила и Елизаветы не было детей, только 1 февраля 1872 г. у Салтыковых рождается первенец — сын Костя, а 9 января 1873 г. — дочь Лиза. Этот брак был довольно сложным. Лиза и её родня прилюдно называли Салтыкова мерзавцем и уверяли, что он загубил её жизнь. Как-то он, измученный болезнями, признался доктору Сергею Боткину: «Не могу Вам выразить, до какой степени я несчастлив в семье. Жена просто ненавидит меня за мою болезненную старость, скрывает от меня всё и делает всевозможные мне досады…». Да и дети его радовали мало, воспитание которых было переложено им полностью на жену, а той - на гувернантку. «Несчастливы будут мои дети, никакой поэзии в сердцах; никаких радужных воспоминаний, никаких сладких грез, ничего, кроме балаганов…», – писал он в письме известному публицисту Г. З. Елисееву 31 марта 1885 года. Спасала писателя только работа, однако прожили Салтыков и Болтина вместе всю жизнь. «Бедный, бедный Салтыков, что за ад он себе устроил из своей жизни», — с болью писал знаменитый доктор Боткин.

Эпилог

…Салтыков - Щедрин дышал с трудом, часто стонал. Стоны заглушала музыка, у жены Лизоньки были гости. Иногда она с раздражением просила его не шуметь иначе к ним перестанут приезжать гости. У Лизы было оправдание — она слишком много лет «жила только для него». 28 апреля (10 мая)1889 года у Салтыкова - Щедрина случился удар, и он скончался. Ни один из русских писателей не умирал так мучительно, как он.

Комментариев:

Вверх