Курский воробей

– Как очнётся, командует: «Оставь меня, боец, не дотащишь, выбирайся сам! Да гранату отдай!» Комроты наш – мужчина крупный, тяжеленный,  ранило его сильно, то бредит, кричит, в атаку, мол, то в беспамятство впадает. А я-то – сам видишь, и посейчас-то мелкий, а тогда… Одно слово – курский воробей! А тащить командира надо – я и тащу, куды денешься, а бросить – не-е… Это что же – шкуру свою спасать?! На что она, та шкура трусливая – что судьбой уготовано, то и будет, а своё сполню! Не гляди, что мелковат – мы, курские, жилистые – так и волоку, где на закорках, где ползком, где уговором, где матерком его приласкаю, как затихнет, – и вроде как полегше… А гранату-то отнял, чтоб он в беспамятстве не рванул до времени, это завсегда успеется, а у меня и ППШ имеется, повоюем ишо!

Григорий Михайлович Медведев за тот подвиг – спасение раненого командира роты, был награждён орденом Славы. Награда нашла его через три месяца после войны.

Григорий был у комроты связным. В одном из тяжелейших боёв часть едва не попала в окружение, и тяжелораненого командира боец Медведев буквально вынес на себе. Он сидит напротив – небольшого росточка, сухонький, на столе россыпью – многочисленные боевые и трудовые награды. Слышит Григорий Михайлович уже худо – возраст даёт о себе знать, скоро, 17 ноября, исполнится 90! Однако не унывает – что не дослышу, мол, то сам придумаю. Приспособились, впрочем, – верная подруга жизни Екатерина Тимофеевна умудряется как-то докричаться. 

Как вышли из окружения, попал боец в другую часть –  обстановка на фронте часто и непредсказуемо меняется, но всё  же командир полка подал представление, и уже через три месяца после войны получил боец Медведев свою награду.

Григорий Михайлович приехал в посёлок Раздольный из Курской области с родителями перед войной, в 1940 году, потому, наверное, речь его немного отличается от говора супруги Екатерины Тимофеевны, от её настоящей кубанской «балачки». Супружница-то – местная уроженка, из Анапского, поженились в 1952 году. В том же году, как переехали на Кубань, умерли отец, брат, трёхлетняя сестрёнка Григория. Мать осталась с четырьмя сыновьями. Так и бедовали.

– В оккупацию у нас тут румынские обозники стояли, занимали животноводческие корпуса. Видать, они у немцев заместо снабженцев были – забирали свиней, кур. Лошади у них тут стояли, сено заготавливали. В 1943-м, как немцев с Кубани прогнали, меня призвали в армию. 17 лет уж было. Направили в запасный полк, в Дагестан, в Буйнакск. Не 41-й всё-таки уже – сразу в бой не бросили, муштровали поперва 3 месяца, потом только направили на фронт. Повезли на Украину, на Днепр – вона уже куда погнали фрицев! Выгрузили ночью за 30-40 километров от передовой, чтобы не разбомбили состав, добирались до передовой пёхом. Там, конечно, радость – пополнение прибыло! Попал в стрелковый полк, дали сначала карабин, потом ручной пулемёт. Пулемёт всё ж-таки заменили на ППШ – видать, я мелковат да худоват показался командиру…

В составе стрелкового полка Григорий Медведев освобождал Польшу, воевал в Германии.

– В город немецкий входим – ни души, кажется. Жители боялись, прятались. А-а, мол, знает кошка, чьё мясо съела! – поперва думаешь… А после и их жаль – голодные, испуганные, мы не трогали, да и не до них нам – до Гитлера бы добраться!  Нет, не дошёл до Берлина – ранило. В ногу. Пока в госпитале валялся – кончилась война. Да и нестроевым стал, после лечения направили в авиачасть, охранял самолёты. Ещё 4 года служил, всех-то сразу не демобилизуешь…

– Какой бой самый памятный? Самый тяжёлый?

– Форсировали реку Вислу, это ещё в Польше. На плотах переправлялись. Немец садит изо всех стволов, ясное дело. Эх, думаешь, если суждено, – пусть будет прямое попадание снаряда, раненому-то тонуть в темноте ещё горше… То слева разрыв, то справа – с плотов соседних товарищей как волной смывает. Зато уж, как высадились – пощады не жди, фрицева  гадина!

– Страшно было?

Улыбчивый до того Григорий Михайлович, забавно переспрашивавший жену всякий раз, при этом вопросе строжает, задумывается.

– Поперва страшно, да. Врать не буду. А как команда: «В атаку!» – будто куда пропадает страх. Подниматься – страшно, но уж как поднялись – держись! Товарищи рядом, как снопы, падают – а ты идёшь! Пули, как пчёлы, жужжат – а ты идёшь! Идёшь…

 – А самый тяжёлый бой?

 – На меня ведь уж и бумагу матери прислали – «без вести пропавший», мол. А меня только контузило. Под Братиславой это было. Тяжёлая артиллерия садит – головы не поднять. Заскочили в подъезд – я и ещё три бойца. А тут накрыло – подъезд обрушился. В каменном мешке оказались. В моей-то части уже бумагу домой отправили. А меня после откопали, но в свою часть уже не попал. А военком-то чего? – «На войне, мол, всё бывает», –  только и сказал, когда, после Победы уж, орден Отечественной войны первой степени вручал.

Григорий Михайлович задумывается, пальцы его бережно гладят орденские ленточки, лежащие на столе. За каждой из наград – тяжелейшие бои, пот, кровь и смерть товарищей, ярость атак и горечь потерь. Мы не решаемся прервать молчание, нарушить минуту тишины. Хотя, наверное, тишина – это только для нас, а в душе и сердце ветерана не стихает канонада минувших боёв, и не стихнет уже никогда.

– Никогда пусть не будет войны! – прерывает молчание старый солдат. – Но и поддаваться им не след! Зачем нам американская судьба?! Мир нужен, но мы на крайний случай и без них обойдёмся! Санкции каки-то… Пужать они нас будут…

Удивительно, но, казалось бы, потерявший уже всякую связь с современностью, беспомощный, больной и глухой старик заговорил вдруг сам, без ненужных наших вопросов, о горячих и злободневных проблемах, стоящих перед страной, перед нашим обществом.

– А Путину  скажите, чтоб до конца стоял за Россию, как мы стояли! И ни шагу назад!

Вот так бывает! И курский воробей ещё летает!

Демобилизовался Григорий Медведев аж в 1950 году, вернулся в Раздольный. Вскорости и женился – вот она, рядышком, –  Катюша, как и не бывало тех 62 лет пролетевших! И не просто пролетевших впустую, – наполненных неустанным мирным трудом, заботой о детях. Детей вырастили двоих – сына и дочку. Есть два внука и две внучки, шестеро правнуков. Внуки помогают, внучка часто приезжает из Краснодара.

Работал Григорий Михайлович трактористом. За 36 лет доблестного труда награжден орденом Трудового Красного Знамени, тремя медалями «За трудовую доблесть», медалями ВДНХ. Вместе с супругой вели большое крестьянское хозяйство: корова, быки, свиньи, птица. Сейчас, конечно, такое хозяйство держать не под силу, но огород в 10 соток не запускают, имеются куры.

– Живём потихоньку! – как-то, видимо, случайно получилось, – в  один голос воскликнули Григорий Михайлович и Екатерина Тимофеевна. А, может, случайность эта возможна только для таких дружных любящих супругов, бок о бок проживших долгую, трудную и счастливую жизнь, деливших пополам все её горести и радости, как и все беды и взлёты своей страны.

Война и мир пулемётчика Пономарёва

Рубеж солдата на войне – там, куда Родина поставила. И воинская слава по праву достаётся тем, кто рубеж свой защищал достойно, как подобает советскому солдату. Как делал это и пулемётчик Пономарёв.

Живущие в одно время и в одном городе со славными героями – мы можем пообщаться с ними, расспросить, запомнить их простые и бесхитростные рассказы, содержащие настоящую народную правду о  времени тяжелейших испытаний, мы можем попытаться понять, в чем заключается сила представителей доблестных поколений, отстоявших Отчизну в самой страшной войне. Мы должны попытаться  понять, как нам жить следует, чтобы стать достойными наших дедов и отцов…

– Нет, я ещё выхожу сам на улицу – постоять, пообщаться с мужиками, поговорить. О жизни, о политике в основном, о ба… о женщинах-то уж не толкуем. Тут, на остановке, и собираемся. «Ну давай, Чапай, соври чего-нибудь», – говорят. А чего – мужики и есть мужики, с ними не соскучишься – пацаны совсем, некоторым и 80-ти лет ещё не стукнуло –  как мы в детстве говаривали: «Пацан – штаны на лямках». Что поделаешь – мои-то ровесники все уж, почитай, отправились «на отдых». Бежит время…

Василию Ивановичу Пономарёву – 91 год. Но никто бы, наверное, ему столько не дал – держится бодро, взгляд острый, осмысленный, а рукопожатие вполне по-солдатски крепкое. Поначалу-то стеснялся, видимо, рассказывать о себе, всё отнекивался: малограмотный, мол, всего два класса за плечами, говорить не умею, но после всё же побеседовали ладом.

 – Нас ведь, ветеранов, всего двое осталось в городе – я да Огиенко Иван Федотыч, годок мой. Я-то, сам видишь, никудышный говорун, да и здоровьишко подводит, а прежде-то постоянно выступал перед школьниками, как же, дети должны знать, что оно такое – война та треклятая, через что пришлось пройти нашему народу, как досталась Победа. Патриотическое воспитание, ага. Записывай, чего уж, вот мы помрём – и некому рассказывать-то будет.

Василий Иванович Пономарёв – уроженец села Красное Спицевского района Ставропольского края. Отсюда был призван в мае 1942 года на военную службу.

 – Жили мы на окраине села, рядом дорога в район, по ней и провожали ребят. А после и меня. Из нашего села более 20 человек призвали в тот день. Сформировали часть в Ставрополе для отправки под Москву. На станции недалеко от Ростова – остановка. Жара страшная! Слышим – летят вражеские самолёты над нами, в сторону станции Глубокая. Бомбить начали совсем рядом, страшное дело! Первое наше боевое крещение. Команду «По вагонам!» выполнили, небось, быстрее всех нормативов. Наш состав успел уйти от бомбёжки – видимо, фашистам важнее было станцию разгромить.

Менее полугода был Василий курсантом 360 стрелкового полка, прошел подготовку пулемётчика и – на фронт. В этом же, 1942-м году погиб на фронте отец Василия.

– На замену отцу, стало быть. Мать осталась в деревне  с двумя моими братьями-близнецами и моей младшей сестрой. Сестре теперь уж 90 лет, живёт в Краснодаре, перезваниваемся иной раз. Из братьев один жив, в Ставрополе обитает. Четвёртый год собираюсь съездить к ним, но, видно, не судьба уже – климат не выдержу. Мне ж милей морозы, а нынче жара аномальная замучила.

На вопросы ветеран отвечает обстоятельно, хотя и удивляясь всё же несколько их штатской наивности, вспоминает прошлое не торопясь, воскрешая в памяти давно минувшее. Отлично помнит названия населенных пунктов и номера воинских частей.

 – А то как же не страшно?! Страшно на войне, известно, но о себе особо-то не думали – Родину защищать надо было. Особо страшно было в начале, когда по льду Ладоги в свою часть добирались. Ночь всю, кажись, в клочья разрывают снаряды да бомбы – долбили фрицы нашу «дорогу жизни» изо всех стволов, всю, кажись, авиацию туда бросили. Но мы добрались. Я же попал в Ленинградский укрепрайон, там мы держали оборону, защищали город Ленина. Там и воевал пулемётчиком  522 отдельного пулемётного артиллерийского батальона.

Геройски воевал младший сержант Пономарёв со своим «Максимом», чему свидетельством служат награды за ратные подвиги (сам-то ветеран о подвигах распространяться не стал – служил, мол, как все, защищать-то Родину надо). Награждён Василий Иванович орденом «Отечественной войны» 2-й степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда».

– Самый памятный бой? Наверное, тот, где меня контузило. Совсем рядом с нашим расчетом разорвался снаряд. Меня засыпало чуть ли не полностью, очнулся – ничего не помню, из уха и горла сильно кровоточит. Слава Богу, наши как раз меняли позицию, увидели мои ноги – вытащили. В медсанбат не отправляли, сам оклемался потихоньку. Повезло. На фронте судьба у каждого своя. Был у меня друг старший сержант Андрей Андреев – он погиб под Ленинградом. А мне повезло больше…

Когда отогнали фрицев от Ленинграда, часть Василия продолжила службу в укрепрайоне. И после Победы ещё полтора года прослужил младший сержант Пономарёв командиром отделения центрального учебного артиллерийского полигона – обучал военному искусству новобранцев, уже подросших мальчишек военного лихолетья. Демобилизовался уже в конце 1946 года. После войны Василий Иванович строил заводы в Средней Азии. 

– Хорошо жили тогда с местными, дружно. И чего теперь делить-то взялись! После Средней Азии проехал, прошёл по стране немало. Разнорабочим вкалывал, строителем. В жизни «каши всякой поел!» В Челябинской области строил цементный завод 3 года, в Еманжелинске. Мозоли трудовые от лома не сходили – копали ямы под сваи, сейчас-то бурят, а тогда – всё «карандашом».

В 1968 году Василий Иванович приехал в Дудинку, работал на рыбзаводе. Прижился, прикипела к Северу душа. Сейчас живет в однокомнатной квартире на улице Щорса. Живёт один, жена Александра Ивановна умерла более 10 лет назад в Белгороде, куда её забрал сын. Совместных детей у супругов не было. Но на одиночество старый солдат не жалуется.

– Теперь-то уж ровесников, друзей по работе не осталось. Спасибо, администрация не забывает, навещают. В городе бываю – всегда остановятся, поговорят – молодцы! Ильдар Иргашевич, губернатор наш,  поблагодарил за Победу, телевизор подарил. Много лет уже хорошо общаемся с Владимиром Семутиным – председателем «афганцев».

В квартире чисто, прибрано, на столе – «иконостас» орденов, медалей и благодарственных грамот, памятные снимки со встреч с общественностью. Василий Иванович инвалид 1-й группы – хронический бронхит, сердце, отекают варикозные ноги. «Болячек хоть отбавляй», – вздыхает ветеран, но распространяться  о них не хочет. За ветераном закреплены отделом соцобслуживания социальные работники.

– За мной уже несколько лет ухаживает Вика, вот и завтра придёт. Хорошая женщина, я доволен.

– Василий Иванович, время Вам досталось трудное. Как считаете, Вы счастливый человек?

– Исполнил всё, что смог. Что верно – то верно, трудностей хватало. А – не жалко, потому что для людей, для Родины. Да я к труду с детства привычен, совсем мальцом работал на лошадях в колхозе «Красный партизан». Отец учил: «День, Васятка, отработал – значит, кусок хлеба честно заработал». Эх, вернуть бы то время – только в родном колхозе бы и работал – на лошадях, на быках, как до войны…

В бой идут оленные батальоны

...Нюку всполошенно встрепенулся, откинул меховое одеяло – показалось, что проспал. Было непривычно тепло, как редко бывает тепло по утрам в остывающем за ночь чуме. «Понятно, и не ложились», – смекнул, потягиваясь и хрустнув молодым сильным плечом под любящими взглядами деда и бабули. Дед набивал патроны к старенькому штуцеру, бабушка у огня заканчивала расшивать новенькие бокари. Парка, теплый сокуй и рукавицы лежали аккуратной стопкой рядом.

– Выцелишь фашиста, Нюку, – жми на курок без раздумий, как будто бешеный волк или злой дух перед тобой. Какой же это человек, если пришел угонять наших оленей, жечь чумы и убивать детей?! А я тебе много патронов зарядил, как на медведя, – деланно-строго проворчал дед, отвернувшись к стене чума. – Да не плачь ты, дого, держись, старая, на трудную охоту внук собирается! А нам еще дождаться его надо... Собирайся, солдат, твой любимец Длинноногий и еще четыре сильных быка ждут тебя в упряжке...

Тревожное известие о войне докатилось и до отдаленной заснеженной тундры. На защиту своей большой Родины встали и наши земляки. Всего с 1941-го по 1945 год Таймырским военкоматом было призвано 7 606 человек пятидесяти национальностей. Погибли, пропали без вести – 1 114 человек.

– Я к началу войны в четвертом классе учился, – рассказывает Николай Попов, долганский журналист и писатель, фильм о котором демонстрируется на экране. – Отлично помню, у нас в Волочанке было налажено военное воспитание и обучение. Мы тренировались увлеченно, с азартом сдавали нормы, мечтали получить значок «Ворошиловский стрелок». Всей школой, всем поселком мы провожали уходящих на фронт добровольцев. Добровольцы группами добирались на лодочках и в оленьих упряжках до поселка Кресты, потом до Норильска, оттуда уже на поезде – в Дудинку. И потом уже мобилизованные воины отправлялись на баржах и пароходах в Красноярск, чтобы влиться в ряды защитников Отечества. В апреле 1943 года на VI Таймырской окружной партийной конференции говорилось, что с июня 1941 года по январь 1943 года из Таймырского округа было призвано в действующую армию вполне подготовленных бойцов и командиров – 4 636 человек.

В архиве Николая Попова, переданном в музей, оказался список, в котором значилось 68 участников Великой Отечественной войны, из них: 35 долган и эвенков, 3 нганасан и 30 ненцев и энцев.  Русские и ненцы, долганы и нганасаны, эвенки и энцы уходили на фронт, чтобы защитить свою страну, свою малую родину. Среди первых уходили воевать с врагом добровольцы.

...Долгим и трудным был путь на Карельский фронт. И здесь, на фронте, занимался молодой оленевод своим привычным, знакомым с детства делом, не выпуская из рук боевую винтовку. Пока не автомат, конечно, о котором рассказывал удивлявшемуся деду: «Как это могут патроны сами прыгать в затвор?!». Не один десяток раненых бойцов спас от смерти рядовой красноармеец-каюр на своей упряжке, вовремя доставляя их в медсанбат. В напряженных боях гибли бойцы-каюры и олени. Особенно страшны были обстрелы вражеской артиллерии, когда невидимый враг с закрытых позиций гвоздил, рассеивая аргиши и расстреливая беззащитных оленей, молча истекающих кровью на белом снегу. Вожак Длинноногий первым научился по команде Нюку залегать в снегу и затаиваться, сдерживая других оленей. Не раз прорывалась его лихая упряжка во главе с неутомимым Длинноногим, красавцем-быком, на позиции наших бойцов, подвозя боеприпасы под шквальным огнем противника. Но Нюку страстно хотел выслеживать врага и выцеливать его, как подобает солдату, с боевой винтовкой в руках, чтобы отомстить за погибших, как учил дедушка, и при каждом удобном случае обращался к комбату, прося направить его в стрелковую роту...

Много таймырцев покрыли себя неувядающей славой на полях сражений.

Ядне Николай Петрович награжден орденами Славы 3-й степени, Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги» и другими.

Попов Григорий Романович награжден орденами Отечественной войны 3-й степени, Красной Звезды, медалями «За отвагу» и «За оборону Ленинграда».

Михайлов Христофор Семенович награжден орденами Отечественной войны первой степени и Трудового Красного Знамени - дважды, медалями «За победу над Германией» и «За доблестный труд».

Поротов Константин Лукьянович награжден орденами Красной Звезды и Славы 3-й степени, медалью «За победу над Германией», грамотами Верховного Главнокомандующего.

Столыпин Ионисим Константинович награжден медалями «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и другими.

Надер Иван Николаевич награжден орденом Отечественной войны 2-й степени посмертно...

Много их было – героев-земляков. И о каждом из них помнят на Таймыре благодарные потомки.

 Шли письма на фронт с Таймыра. В них рассказывалось бойцам, что и здесь, далеко от фронта, земляки-северяне прилагают все силы, чтобы своим трудом помочь защитникам Родины. Были созданы артели мастериц, которые снабжали фронт теплой одеждой. Успешно действовал рыбный промысел, на котором ушедших на фронт рыбаков-мужчин заменили женщины и подростки. Трудились наряду с коренным населением и спецпоселенцы – немцы, латыши, калмыки. Продолжали действовать и даже увеличили производительность рыбные заводы, спешно создавались новые. Шпроты, консервы рыбные, тушенка из оленины – все это производилось для фронта. Более 470 тысяч песцовых шкур было сдано в фонд обороны охотниками Таймыра.

Оленные батальоны сыграли большую роль в снабжении наших войск и в сражениях Карельского фронта, растянувшегося более чем на тысячу километров. Здесь глубокие снега и сложный рельеф местности не позволяли использовать автомобили и лошадей, поэтому в конце 1941-го года на войну были призваны олени. В начале 1942 года были сформированы оленно-лыжные батальоны, в которых сражались и наши земляки, и наши таймырские олени. Десять воинов 31-й отдельной бригады, наших земляков, вернулись на свою малую родину со знаком высшей солдатской доблести - орденами Славы.

 ... В июне 1947 года по традиции оленеводы проводили прививочную кампанию от копыточной болезни, а также подсчет оленей. В самый разгар работы они заметили на высокой сопке семь ездовых быков. Вожака - стройного, высокого, выносливого, в короне ветвистых рогов многие тундровики признали сразу. Это был он – Длинноногий. Долганы-оленеводы недоуменно крутили головами. Почти шесть лет назад в самом начале войны с немцами, упряжка во главе с красавцем-быком была отправлена на фронт, в Карелию и Мурманское направление. Как солдаты-фронтовики, на сопке стояли семь оленей и смотрели влажными от счастья глазами на родные места. Они прошагали полторы тысячи километров, миновали десятки населенных пунктов и переправились через множество речек и ручьев, повинуясь многовековому инстинкту, шли и шли к родной тундре. Если бы они могли говорить, то рассказали бы опешившим оленеводам много интересного. Их вернулось всего-навсего семь, а в конце 1941-го на войну отправилось больше семи тысяч оленей...

 Санька

Санька Занятин пил. Пил давно и честно – не пропуская, по меревозможности, ни дня. Жена его рано умерла от давления, дети – сын и дочка, подростки, жили с бабушкой в соседнем посёлке. Таким образом, никто не мешал и ничто не мешало Саньке заниматься любимым (ненавистным?) делом. При всём при этом Санька постоянно где-нибудь работал – подряжался на какие-нибудь мелкие работы, не требующие квалификации. Никакой  особой платы никогда не ждал, довольствовался тем, что дадут. Не достигший и сорокалетия, Санька выглядел человеком без возраста, видимо, вследствие своей всегдашней помятости. Худой, сутулый, на лице, не ли-шённом некого налёта интеллекта, отпечатался, казалось, каждый выпитый стакан. «Человек, махнувший на себя рукой», – ваше первое впечатление.

Квартира Санькина в бараке пользовалась большой популярностью у поселковых алкашей – каждый, кто мог принести ёмкость с заветной жидкостью, был здесь принят и обласкан. Сам Санька едва ли мог контролировать этот поток гостей-приятелей-собутыльников, и, порой отрывая от стола хмельную лохматую голову, смутно удивлялся этому непрерывному калейдоскопу мятых рож.

Этой весной Саньку пригласили мужики подсобничать на строительстве сарая. Стены уже возвели, и аккурат 9 мая монтировали чердачный каркас. Настроение, разумеется, праздничное – кое-как стучали молотками в ожидании, когда хозяин сготовит плов и накроет прямо здесь, на недостро-енном чедаке, импровизированный стол. И надо же такому случиться, что именно в этот волнующий момент, когда наверх уже поднята горячая жаровня с пловом и пакет с холодной водкой, вдруг заявляется тётка Лида и – с претензией к хозяину: «А мне Санька 200 рублей должен! Как хотите, а заплатите мне из его зарплаты, а то от него не дождёшься! – Совсем совесть потерял!»

– Постой, не части, тетка Лида. Так кто, говоришь, кому должен?

– Да Санька же, вот, что у тебя на крыше работает! Он мне 200 рублей должен с прошлого года! 

– Вспомнилось, что примерно с такой же претензией вчера ко мне обратился на улице старик Сабитов – ему Санька тоже задолжал. Да что вы, сговорились, что ли! – раздосадованный, резонно возражаю тётке Лиде: «А это ваши проблемы, я-то здесь при чём?»

Тётка Лида слегка опешила, однако отступать, как видно, не собиралась. И тут, оглянувшись на Саньку, я увидел его лицо – и передумал препираться, вручил тётке Лиде требуемые деньги, не удержавшись, попенял:

– Могли бы не позорить солдата в День Победы! Кто ты, Санька, рядовой?

– Младший сержант.

– Могли бы и не срамить младшего сержанта Советской Армии, защитника вашего!

– Тю, защитничек! Алкаш первостатейный!

– Алкаш – это потом, а в строю каждый прежде всего солдат, в строю каждый боец нужен и необходим! – раздался вдруг старческий голос у калитки, – это стоял, прислонившись к штакетнику, старик Сабитов, невесть откуда взявшийся, в неизменной своей светлой шляпе, сказал эти слова, ему несвойственные, казалось, и поздравил всех с Победой, и лишь рукой махнул на мою попытку и ему отдать Санькин долг. Старик ушёл   неторопливо, сутулясь, оставив   ощущение маленькой победы, – видно, очень уж не хотелось нам уступать сварливой тётке. Лида удалилась, похоже, в двояком настроении – и довольна  возвращением долга, и о чём-то явно  задумалась.

А Санька, за минуту до того с нетерпением ожидавший застолья и с готовностью откликавшийся своим несуразным коротким смешком на любое сколько-нибудь весёлое замечание товарищей, вдруг замкнулся, замолчал, плов лишь слегка поковырял, пить не стал вовсе. Сидел на недостроенном чердаке на перевернутом ящике, глядел молча сквозь белые рёбра-стропила куда-то  вдаль, туда, где чётко виден ближний край деревни – серые дома, нераспаханные ещё огороды с редкими пятнами копен сена, с деревьями нераспустившимися и дальше – где крутой скалистый берег реки порос прозрачной пока черёмухой, а поля за рекою широкие, серые, непросохшие, и дальше, где лесочки берёзовые небольшими редкими пятнами разбросаны вплоть до самой кромки темнеющего бора, и выше, – где светлое по-весеннему небо слегка кучерявится белыми облачками, и почему-то неожиданно тепло, и ветерок без обычной об эту пору прохладцы, а издали, с поселковой площади, доносятся ещё негромкие, как проба голоса, но уже отчётливо слышимые песни военной поры.

– Да что с тобой, Санька?

Махнул рукой, ушёл не оглядываясь. А назавтра утром пришёл раньше всех, непривычно трезвый, тихий.

Что это было? Что увидел Санька с высоты недостроенного чердака?

Комментариев:

Вверх

Вверх