Сергей ТЕЛЕВНОЙ (г. Моздок, РСО-Алания)
|
Самодеятельное взрывное устройство, установленное в полости двери пассажирской «Газели» псевдо-фондом «Донбасс», пока не взорвалось. Но это может произойти в любое время, за то, что Роман, эсвэошник с протезированной ногой, не хочет «вносить свою лепту» в сомнительный фонд. Роман пытается адаптироваться к гражданской жизни, занимается извозом на междугороднем маршруте, соединяющем захолустный райцентр и лощёную региональной столицей.
Про «опупевшего» маршрутчика, острый нюх «ламборджини» и застрявшую «Газельку» <…>Роман нажал кнопку радиоприёмника, качнув микроавтобус в сторону встречного транспорта, тем самым чуть было не создав аварийную ситуацию. Левая нога в протезе как-то не слишком живо среагировала, непроизвольно зацепив педаль тормоза. Никто из пассажиров не заметил неловкости, которая могла привести к столкновению на встречке. Но всё обошлось. «Я в советском родился бараке, Незримые клавиши аккордеона, непременно перламутрового, душещипательно вылущивали эмоциональные всхлипы. Мотив, искажаемый свистом приоткрытых окон, струился по салону, концентрировался узорным сгустком над задним сиденьем. Возможно, от этого, но скорее от очередного манёвра «Газельки» угрожающий баул свалился-таки на плечи Марьи. Та ещё теснее прильнула к Ивану. Её взбудоражили чувства, выпукло описываемые в женских любовных романах. Мастеровой Иван, не читавший женских и вообще никаких романов, среагировал по-своему. Он водрузил баул на место. Устремил взгляд в окно – небо уже покрылось гороскопической татуировкой созвездий. Иван не обращал внимания на символику поднебесья, а лишь покорялся тупой усталости, накопленной за долгий световой день. И мысленно дорисовывал совершенную геометрию светопрозрачной конструкции, которуюон делает Марье и которая преобразят торговые ряды Гортанного базара. У него были свои задачи. Однако их выполнение зависело и от недвусмысленно прильнувшей Марьи. Мастеровой приобнял усталой рукой овощную торговку, чем способствовал ходу её эротичных мыслей, перетекающих в перспективу семейных уз. А вот о его семейном положении Марья, впрочем, так ничего и не узнала. Хотя, что тут гадать, «хороших мужиков разбирают еще щенками», пришло ей в очередной раз на ум услышанное где-то. Музыка утихла и началась реклама светопрозрачных алюминиевых конструкций. – На самом нужном месте выключил, – с некоторой досадой сказал монтажник металлических конструкций. – Так всегда бывает, – Марья тоже вздохнула, как будто ей так не хватало рекламы поворотно-раздвижных окон, и вдруг добавила: – и хороших мужиков разбирают ещё щенками. – Про выкладку овощей не забыла? – быстро съехал с темы Иван. – Я самую вместительную полку монтирую на уровне глаз, – продолжал он. – Ты к чему этот ликбез устроил? – иронично спросила Марья, укладывая по-хозяйски голову на плечо Ивану. Она вдыхала мужской дух, настоянный на алхимии алюминиевой стружки, рабочего пота и ещё на чём-то неуловимом, что делает человека родным и желанным. «Флюиды», – догадалась Марья. «Газелька» подъехала к шлагбауму возле поста гаишников. Этот шлагбаум всегда с готовностью поднимался для тех, кто «оказал уважение» стражам дорожного порядка. Он всегда вытягивался, словно новобранец перед злобным ефрейтором-«дедом», не дослужившимся до младшего сержанта. На сей раз шлагбаум не поднялся. Роман не понял ситуации: он же утром «оказал уважение» в размере 100 рэ! К Роману неспешно подошёл худощавый прапорщик, из телефона которого раздавалась душещипательная мелодия:
«Я в сердце заглушаю боль Прапорщик выключил неуставную песню, испытующе посмотрел на Романа. – Командир, что случилось? – спросил маршрутчик. – Ты, брат, забыл уважение оказать, – добродушная улыбка прапорщика полиции сулила, однако, незапланированные затраты. – Я утром уже сделал взнос в фонд поддержки страждущих, – попытался отшутиться Роман. – Шеф, ты неправильно разговариваешь, – сказал лениво «командир». – Это не взнос в фонд страждущих, а штраф за нарушение ПДД. Надо бюджет государства и региона пополнять, –со значимостью сказал гаишник. – Не… Подожди, командир, за что штраф? – Будем выяснять, – равнодушно сказал тот. – Например, за нарушение требований по обеспечению антитеррористической безопасности на транспорте. – Я платил утром, – начал взбычиваться Роман. – Да отдай ты ему ещё, – вмешалась Дарья. – Сейчас высадим пассажиров, проверим паспорта, – рассуждал мент. – Вдруг ты везёшь террористку? – кивнул он на Дарью. – Водитель, ну поехали, – подала голос заиндевевшая женщина, ехавшая из онкологического центра, – мочи нет терпеть… – Слушай, командир, у меня там пассажирка после химиотерапии. – Вот и побеспокойся о ней, не затягивай процедуру, – последовало в ответ разъяснение. – Давай, составляй протокол, – сказал Роман, едва сдерживаясь. – Правильно, – поддержал «командир», – бюджет страны надо пополнять. Наши ребята в Донбассе на спецоперации, беспилотники армии требуются. Эта «забота» о беспилотниках раздраконила Романа окончательно, «Ну, сволота, я вам устрою пополнение бюджета!» – подумал он про себя и решительно направился в помещение КПП. Увечная нога, однако, мешала его решительности. В свете фонаря недалеко от шлагбаума беспокоилась собака с человеческими глазами, а рядом с ней – начинающий кинолог. – Видишь, нам подкатили собачку с кинологом. Заточена на взрывчатку. Умная до безобразия. Если не найдёт взрывчатку, подкинет сама тебе в карман 250 грамм тротила, – засмеялся довольный своей шуткой «командир». – Её зовут Юна, порода – ламборджини. – Лабрадор! – зло поправил Роман. – Так я и говорю – ламборджини. Лабрадор Юна по-серьёзному обеспокоилась, учуяв даже на приличном расстоянии взрывчатку. Если бы самодельное взрывное устройство, упрятанное в полости задней двери, было одушевлённым существом, оно бы скукожилось от страха разоблачения. Но это был просто пластид с электродетонатором и часовым механизмом с батарейкой, перевязанный скотчем. Кинолог засмеялся: – Смотри, это она на коррупцию так реагирует. Протокол, оказывается, был заготовлен, внесли только ФИО Романа и номер водительского удостоверения. – Подписывай… – Давай! Роман размашисто написал на протоколе: «Подписывать отказываюсь. Вымогали взятку в размере двух тысяч рублей, всё записано на телефон, есть свидетели». – Майору Лукавченко лично от меня привет! – тихо, но максимально внятно процедил Роман, развернулся через левое плечо на протезе и вышел. – Э-э-э, ты что, опупел, водила?!.. – крикнул обескураженный страж дорожного порядка вслед Роману, прочитав написанное в протоколе. Тот, вскочив в кабину, резво обогнул шлагбаум. Маршрутка с пролетарской ненавистью и пробуксовкой гребанула огорошенную обочину – ещё не лысые колеса подняли маскировочное облако пыли и выбросили «Газельку» на асфальт. Роман знал, что делать – он будет звонить прямо помощнику начальника по работе с личным составом майору Лукавченко. Этому, который в газете напечатался. – Ну что они там? Ты что такой дерзкий? – спросила Дарья. – Всё норм. Написал на протоколе, что вымогали взятку. – Ну ты даёшь! Это поступок! – восхитилась Дарья. Она сняла весь дорожный триллер на недружественный айфон. Но пока не знала, что с этим делать. Пассажиры наблюдали за происходящим с любопытством, но активного участия не принимали. Иван да Марья, теснимые объёмистыми баулами, каждый по-своему оценили ситуацию. Мастеровой, тело которого легко ныло от усталости, решил, что вся эта затея контрпродуктивна. И как такое книжное словечко затесалось ему под черепную коробку, где были только строго уложенные алюминиевые конструкции да думки про бычков-кабанчиков из его личного подсобного озяйства? Опять же конструкции – светоносные. – Нас тормознут на первом же посту, – сказал он, обращаясь к Марье. – С ними бесполезно бороться. – Ну, как сказать, – ответила Марья с интонацией, отягощённой тайными знаниями борьбы с мздоимцами. Иван, однако, не придал значения загадочным интонациям – его занимали иные проблемы. Он пораскинул мозгами, несколько разжиженными от усталости: как завтра завершить остекление павильона и перекинуться на других торговцев. Мастеровой вёл внутренний диалог и с несговорчивым начинающим Кабаном, его работодателем. Потом понял, что тот – лишнее звено и лучше самому напрямую выходить на хозяина оконной фабрики. Иван упрекнул себя, что совершает маленькое предательство по отношению к своему работодателю. «Ничего личного – только бизнес», – успокоил он себя расхожей фразой. Роман, чтобы объехать пост ГИБДД на въезде в райцентр, свернул на просёлочную дорогу. Он выключил фары и потихоньку, почти на ощупь, поехал вдоль выгоревшей минувшим летом лесополосы. В народе этот просёлок называли «дорогой жизни». Ею пользовались и незаконопослушные маршрутчики, и ушлые мигранты, завозившие на рынок контрафактный товар, и даже весёлые наездники на своих «Приорах» с заниженными подвесками. Последним было особенно сложно – они елозили днищами по грунтовке, нередко срывая глушители. Но у всех был свой резон пользоваться этой дорогой. Роман ехал осторожно, по гребню разъезженной дороги. Если попадёт колёсами в глубокую колею – точно застрянет. Народ в салоне притих. Только заиндевевшая женщина после химиотерапии периодически спрашивала: – Ну когда же мы приедем? – Потерпите, тётенька, скоро. Но тут, чёрт побери, случилось то, чего опасался Роман. Микроавтобус задними колёсами на очередном изгибе дороги всё-таки съехал в колею. Роман попытался вырулить, но тщетно… – Всё, приехал наш трамвай – станция «Вылезай», – попытался шутить Роман. Все безропотно вышли, но такое облегчение маршрутке не помогло. Роман вытащил сапёрную лопату и начал раскапывать колеса. «Солдат, вооружённый сапёрной лопаткой, – непобедим, а вооружённый сухим пайком – практически бессмертен», – вспомнил Роман армейское прошлое. Про сухпай, это он, конечно, зря, потому что проголодался. Но не время сейчас думать о «хавке». Иван между тем деятельно начал собирать в лесополосе обгорелый сушняк и заполнять колею. Другие пассажиры – твердолобые колхозники и крикливые торговки – последовали его примеру. Роман, слившийся в порыве с сапёрной лопатой, лишь краем уха услышал, как к ним подъехал грузовик. – Давай дёрну. Трос далеко? Роман обернулся. Над ним стоял водитель-бедолага. Это его «Зилком» наездники помяли заднюю дверь «Газели», а потом при ремонте там появилась потаенная взрывчатка. Львиное сердце бывшего бойца сжалось, он, в свою очередь, сжал черенок сапёрной лопаты. – Дяденька, помогите, – попросила по-детски Дарья. Она коснулась плеча пожилого водителя-бедолаги и только потом вспомнила про язык жестов. А из распахнутой кабины «Зилка» доносились знакомые всхлипы аккордеона. Странно, и у бедолаги этот шансон. <…>
Про роль пустоцветов, эликсир молодости и микрозелень с антиоксидантами <…>Утомлённый вечер давно уже накрыл сумерками трудовой районный центр. Окраины, не сильно удовлетворённые последними новостями про спецоперацию, тягостно засыпали. Растяжка «Наш район – территория безграничных возможностей» пузырилась на центральной улице весенним ветром. Там же – рекламный щит призывал поступать на службу по контракту. Ноющая культя напомнила Роману о его контракте, прерванном увечьем. Тут же в воображении возник конкретный протезист, который настаивал, чтобы Роман шёл учиться на механика протезно-ортопедических изделий. Клепай себе человеческие конечности – и гаишники тебе нипочём! Сейчас такие механики нарасхват. Не послушал Роман протезиста, жутковато ему стало, ресчленёнка привиделась... По главной улице маршрутчик не поехал. Он опасливо проскочил перекрёсток под растяжкой о безграничных возможностях. Слава Богу, автопатруля там не было. Когда-то, после окончания техникума, Роману казалось, что перед ним действительно открываются безграничные возможности. Возвращались времена, когда от армии уже не косили, а как раз наоборот – стремились туда попасть. Чтобы потом по дембелю можно было устроиться контрактником в местную воинскую часть или в полицию. Других рабочих мест для молодёжи в райцентре практически не было. Ромка после техникума попал служить в Росгвардию. Служба как служба. Выполняй, что говорит «комод», то есть командир отделения, сильно не зашивайся и будет тебе счастье солдатское без дедовщины. Считай дни до дембеля, ни о чём не думай, ни о чём не переживай. За тебя думает сержант, а переживает мать. А может, и батя, кому повезло иметь адекватных отцов. Роману повезло, нормальный отец у него – трудяга, не бухарик. Был знатным комбайнером в колхозе, сейчас где-то под Москвой на автопогрузчике на складах работает. На пару недель после трёхмесячной вахты домой приезжает. На гармошке по-самодеятельному, когда застолье собирается, играет и поёт: «Черная роза – эмблема печали. Красная роза – эмблема любви...». Ромке всегда эта ресторанная песня казалась такой заманчиво городской, что ему хотелось в город с ресторанной романтикой! А у матери любимой была доисторическая песня: «На горе колхоз, под горой – совхоз». Может, к бате рвануть на своей «Газельке»? Вот прямо сейчас, покидать шмотки в машину, предупредить мать в Москву? И не идти в ментовку, к этому правильному майору – свои права качать. Роман не к месту вспомнил киоскёршу, которая подкинула ему газету с напечатанным майором. Тревога в душе Романа только росла. Как поступить, что предпринять? А подлое воображение уже рисовало ему мрачноватую картину. За несусветную дерзость полисмены его, конечно, повяжут, пришьют неповиновение представителям власти, кинут в камеру, подсадят к нему, например, бандюков-наездников, «навесят» нераскрытых преступлений. Не посмотрят, что он – ветеран СВО и инвалид. Роман за последнее время, наверное, впервые, подумал о себе как об инвалиде. Может так случиться, что придётся топтать ему зону своим протезом, вместо того чтобы бороздить дорогу из райцентра в Статград и обратно. Зазвонил телефон, Роман остановил маршрутку в бездорожном переулке. – Привет. Как ты? – это была Дарья, красотка из умной академии, которую он сегодня возил в администрацию губернатора. Мелькнула мысль: а может, губеру написать про беспредел на дорогах? Дарье же Роман спокойно ответил: – Привет, нормально. Что хотела? – Тебе нельзя домой возвращаться. Тебя ищут гаишники. – Сам догадался, не тупой… Об этом уже писали и маршрутчики на шпионском ватсапе в группе «Где ДПС» – предупреждали друг друга об облаве. Дарья, однако, продолжала, не обращая внимания на тон Романа: – До нашего дома добраться можно по дороге через пустырь со стороны ремзавода. Там грунтовка. Роман молчал. – Мы с отцом на пустыре будем ждать. Минут через двадцать. Конец связи. Она отключилась, не дав озадаченному Роману ответить. Он, раздираемый сомнениями, размышлял: куда ехать – к Дарье или к кому-то из подружек. Может, к матери на хутор рвануть? Решил, что всё-таки – к Дарье. Красотка же она, однако! А у его дома точно ждёт наряд полиции. Роман без света проехал по белесой в ночи грунтовке за ремзавод. На обо-чине увидел две фигурки. – Здрасьте, – слегка смущённо поздоровался Роман. – Пап, это Роман, тот самый. А это мой отец, Леонид Ильич. Не путать с Брежневым, – предупредила она с улыбкой. – Привет, молодёжь! Ну, наколбасили вы, – с энтузиазмом обратился щетинистый мужик к обоим. – Ладно, утро вечера мудренее. Отец Дарьи стал энергично жестикулировать, показывая, как «Газельку» задним ходом загнать в неказистое строение между кустарником. Оказалось, это полупустой сеновал, где хранились прошлогодние тюки сена и соломы. «Газелька» мягко уткнулась задней дверью в подушку сена. Взрывчатка, которая покоилась за обшивкой задних дверей, осталась неколебимой. – Ну вот, никто тебя здесь не найдёт, – сказал щетинистый мужик. – Глуши быстрее агрегат, искрогасителя же у тебя, конечно, нет... Корову продали, а сено и солома вот остались, – зачем-то пояснил Ильич. Для надёжности вход на сеновал заложили тюками. Работали молча, Дарья – наравне с мужиками. «Барышня-крестьянка» – подумал про неё Роман, вспомнив невесть откуда возникшую в его приземлённых думках классику. – Теперь всё чин-чинарём! – заключил щетинистый мужик. – Пойдём, чего-нибудь, перекусим. Дарья, взяв Романа под руку и слегка подталкивая, увлекла по тропинке, ведущей, как оказалось, к тылам огорода. По усталому телу Романа пробежал эротический озноб, он старался не показывать хромоты. Хотя, ворочая тюки, увечную ногу натрудил изрядно. За добротной калиткой, ведущей в огород, в ночи фосфоресцирующим космическим светом мерцала теплица. – Быстрее, молодёжь! – скомандовал Дарьин отец, отворяя дверь теплицы, – Не выпускайте тепло. – Тут микроклимат, – пояснила Дарья. – Температура, влажность. Даже пчёлы есть. – Пчёлы? – удивился Роман. – Да, для опыления. Видишь пустоцветы? Это мужские цветки. Пчелы переносят пыльцу на другие цветки, где есть завязь, так и появляются огурцы. – И от пустоцветов есть толк. У них своё предназначение, – философски пояснил народный агроном. – Без пустоцветов завязь не случается. Природой всё продумано. – Папа у нас агроном-философ с инженерным образованием, – улыбнулась Дарья. – Ну уж не ботаник, – довольно хмыкнул тот. – Типа пустоцветы – это мужики? – уточнил Роман. – Типа того. Как в жизни, – заключил доморощенный агроном с металлургической специализацией. Подвязанные на шпалерах огуречные плети, отягощённые тропических размеров листьями, тянулись к искусственному солнцу люминесцентных ламп. Нескольких минут пребывания в теплице Роману хватило, чтобы, как ему казалось, надышаться влажной огуречной атмосферой, насыщенной невидимой пыльцой. Роману захотелось быстрее вырваться из парника и избавиться от ощущения пустоцвета. Вышли с другой стороны теплицы. – Запарился? – спросила Дарья. – Ну, есть такое. Я ж не тепличное растение. – Да и мы не оранжерейные, – парировал Ильич. – Но париться приходится, есть жизненная необходимость. Роман промолчал. – Переночуешь в летней кухне, – сказал Дарьин отец, когда через аккуратный дворик прошли к полуигрушечному строению; там же Дарья быстро накрыла на стол. – Давай поужинаем», – сказал отец Дарьи, – чем Бог послал. Кроме традиционного набора на столе появилась миска с нежно-зелёными ростками. Дарья перехватила недоуменный взгляд Романа и пояснила: – Это микрозелень, пророщенные до первого-второго листка злаки. Очень полезная штука: витамины, минералы, антиоксиданты. – Я экспериментирую пока, – включился в разговор тепличный агроном. – Народ у нас тёмный, непродвинутый, а вот в Статграде уже заказали микрозелень в магазине «Здоровая пища». – Понял, – сказал Роман, хотя в микрозелени он ничего не понимал и не хотел. Своих проблем хватает. Ильич плеснул в стаканы золотистой жидкости из фигуристой бутылки: – Эликсир молодости, настоян на скорлупе ореха. Дарья налила себе такого же золотистого, но чая. – Тоже целебный, – сказала она. – Эликсир мудрости. – У кого чего не хватает? – попытался сострить Роман. На его доморощенный юмор никто не среагировал. – Ну, давай по стаканцу за успех нашего безнадежного мероприятия! – подбодрил озабоченного Романа хозяин стола. – Утром никаких последствий – ни перегара, ни головняка… – Утром будут последствия, – не согласился Роман, имея в виду сегодняшний конфликт на посту. – Посмотрим, – многозначительно сказала Дарья, отхлёбывая «эликсир мудрости». Ильич аппетитно закусил, в том числе микрозеленью, и вопросительно посмотрел на Романа. Тот с маху опрокинул стаканец и… лишился возможность дышать. Выпучив глаза, стал судорожно искать, чем закусить. Опрокинул фигуристую бутылку прямо в хлебницу. Хозяин, впрочем, быстро подхватил её, не дав вылиться всему «эликсиру молодости». Роман хотел было схватить пучок микрозелени, но даже в таком полушоковом состоянии понял, что это не его еда. Цапнул кусок хлеба, уже, как оказалось, пропитанного пролитым «эликсиром». Жадно грызанул и… Едрить твою за ногу!.. Но такого быка, как Роман, не свалишь даже неразведённым спиртягой. Он переборол шок и прожевал проспиртованный хлеб. Не выплёвывать же. Дарья, пытаясь сдерживать смех, подала чашку с чаем. – На, запей. Эта влага оказалась спасительной. – Ничего смешного, – с укором сказал дочке Ильич. – Просто шоковая терапия. Теперь стресс точно снят. Роман был сконфужен. По ходу ужина «шоковую терапию» повторили ещё пару раз. Роман поплыл. – Ну, засиживаться не будем, – сказал отец Дарьи, обращаясь к дочке: – принеси гостю постельное белье. Вот здесь мы его и уложим, – кивнул он на дерматиновый диван времён настоящего Брежнева. Дарья вопросительно подняла брови, он пояснил: – Не вести же половозрелого мужика в дом, где ночует девушка на выданье. – Аргумент, – согласилась Дарья и ушла. Роману не сильно нравились их какие-то шибко грамотные речи: «половоз-релый», «аргументы», «антиоксиданты-секунданты». Как-то не по-человечески они разговаривали. Да ещё эта «микрозелень», «эликсир». Хотя про эликсир тут можно поспорить. Это озверин, скорее. – Ну располагайся, утро вечера мудренее, – сказал хозяин и ушёл. Не успел Роман оглядеться, как вернулась Дарья с постельным бельём. В мозгу, разжиженном «эликсиром молодости», поплыли всякие эротические картинки. Он совершенно невпопад спросил у Дарьи: – А зачем вы меня через теплицу провели? Обычай такой, что ли? – Ритуал, – звонко засмеялась Дарья. – Просто от сеновала через огород нет другой дороги. Отец занял теплицей всю площадь. Он каждый клочок земли использует. – Дарья, домой, – на пороге возникла её мать, она же Угрюм-река. Роман неуверенно встал как бы в приветствии, уже не ощущая левой ноги в культеприёмнике: –Здрасьте… Угрюм-река не удостоила его даже взглядом. Дарья выскочила, дверь захлопнулась. М-да-а-а. Ну и семейка. В черепной коробке у Романа гнездилась всякая всячина: «разрисованный» протокол гаишников, заиндевевшая женщина, «Зил» с бедолагой за рулём, странная парочка пассажиров – Иван да Марья, два Леонида Ильича – отец Дарьи и отец «застоя». Весь калейдоскоп обильно порос микрозеленью. А в тропиках теплицы заманчиво вырисовывалась эротичная фигура Дарьи. С таким набором «мультяшек» в голове Роман и отрубился, не сняв, однако, протеза. Даже в бессознательном состоянии он не хотел разоблачать себя, культяпого.<…>
Про Ванькино донорство, смерть заиндевевшей женщины и Сталинскую премию Вертинского <…>Иван после разбойного нападения наездников приехад из Статграда в райцентр на час раньше Марьи. Он решил подождать её на конечной остановке. Этот логистический пятачок, распределявший потоки пассажиров и транспортных единиц по окрестностям, имел ещё и магнетическое свойство управлять людскими судьбами. В том числе, и судьбой Ивана. Правда, сейчас он об этом не думал. Мастерового напрягали болючая рана и проступившая сквозь бинты кровь. Ему, конечно, надо бежать к врачу, а он здесь сидит, ждёт Марью. Иван тревожился, что потерял много крови. Переливают ли сейчас кровь, он не знал. Сейчас, наверное, и доноров-то нет. А кровь нужнее не шабашникам, которые проливают её в овощных ларьках, а реальным бойцам в прифронтовых госпиталях, критически рассуждал Иван. Эта мысль заставила мастерового вспомнить, что он сам был когда-то донором. Конечная же остановка, магнетическое место управления судьбами, – оказалась начальным пунктом главного этапа и в его жизни. А было так. Когда после армии Иван только устроился плотником в стройконтору, бригадир объявил: надо сдать кровь для их старшего товарища. Тот лежал в местной больнице с тяжёлым диагнозом и постоянно нуждался в переливании крови. Иван, конечно, кровь сдал. На безвозмездной основе. Получил чай с лимоном, шоколадку и оплачиваемый отгул. И тот отгул для Ваньки оказался судьбоносным. Ну как парню отгул использовать? Очень просто! Если у тебя есть мотоцикл «Минск», ты, считай, король всех сельских дорог. Такие дороги сроду не знали гнёта асфальта, не были исполосованы дорожной разметкой и не ограничивались запрещающими знаками. Как раз по таким только и газовать на моцыке, рассекать бархатную пыль по обочинам да катать рисковых девчат на заднем сиденье! Можно и в райцентр проскочить по хулиганистым просёлкам. Как раз до конечной остановки. О! А там Наташка-одноклассница стоит, дожидается автобуса на хутор. Приехала из знатного города в отпуск без содержания к бабушке – дарами натурального хозяйства поправить своё захудалое здоровье. Потому что за два года работы после ПТУ нанюхалась всласть канифоли на конвейере завода телемеханической аппаратуры. А завод тот, бац – и прикрыли. В девяносто третьем году никому не стали нужны приборы «Сигнал-31», предназначенные для охраны объектов. Нечего стало охранять. Радиомонтажниц в белых халатах распустили по домам без содержания. Вот и вернулась Наташка на хутор. Стояла на райцентровской конечной остановке, автобус ждала. А тут Ванька на моцыке: – Натаха, привет! – Привет, Ванёк! Так ты уже из армии вернулся? – Давно, третий месяц как. – Устроился куда? – В стройконтору. – А что сегодня не на работе? Тоже без содержания отправили? – Не, отгул дали за донорство. – О! Что, много крови накопил? – Полным-полно! Изо всех ушей брызжет! – Отцедил бы... А то мои братцы-придурки обзывают меня бледной поганкой. – Хоть не бледная спирохета! – А ты, я вижу, Ванёк, не придурок. Ты полный Иван-дурак! Хоть знаешь, что болтаешь? – Ну, ладно, Натаха... Я пошутил. Садись лучше, прокачу на моцыке. Тебе же на хутор? Одноклассница Наталья, приобщившаяся за пару лет к городской культуре в ПТУ и на заводе телерадиоаппаратуры, такие шутки никому ни в жизнь не простила бы! Такая она, вся строгая и правильная – монтажница телерадиоаппаратуры третьего разряда, почти техническая интеллигенция. «Но прокатиться на юрком «Минске» прямо до бабушкиного дома всё же лучше, чем на чадящем автобусе, который, неизвестно ещё, подойдёт или нет, – трезво подумала Наталья. Тут ещё и сумки с общежитскими пожитками. Ладно уж, позволю этому Ваньке-колхозану довезти меня до места. Но я ему ещё это припомню». Короче, вечером было кино. Точнее, в сельском ДК открыли видеосалон – под присмотром сельсоветских же депутатов. Всё пристойно. Не то, что сейчас по интернету. Иван и Наталья посмотрели какой-то фантастический ужастик. Не впечатлились. После этого по вечерам просто гуляли по берегу Невольки или катались на моцыке, если Ваньке удавалось наскрести на бензин. Ну а что гулять без толку? Решили через месяц пожениться. Родители, застуканные в врасплох, всё же заслали к невесте сватов, закололи кабанчика на свадьбу, подарили ковёр. Сельсовет нарезал земельный участок под стройку. За остаток лета подняли времянку из самана. Всё как положено! Понятно, что Наталья в знатный город, в общагу и на законсервированный завод телемеханической аппаратуры не вернулась. Пошли дети, строительство большого дома, хозяйство. И так 30 лет... Вот и сейчас, пока Иван сидел на конечной остановке, забинтованный, как самодеятельный артист, и ждал непонятную Марью, его Наталья дома привычно управлялась по хозяйству. Порезанная рука у Ивана несносно болела, хотя воспоминания чуть-чуть приглушили боль. А Наталья и не знает, что Иван теперь временно нетрудоспособный. Подъехала маршрутка из Статграда, из неё вышла погромыхивающая костьми Марья. Ссутулилась, глаза опустошённые. – Сидишь, ждёшь? – Ну да. – Что надумал? А Иван и не думал. Он вспоминал про своё донорство и про то, что это донорство довело его до женитьбы. А сейчас ощущал потерю крови, голова кружилась. – Поехали ко мне. – Зачем? – Чаем угощу. Ивану надо было домой. Он даже ядрёную молодуху не вспомнил, хотя она, заноза, уже самостоятельно сидела у него в подкорке. Домой, домой. Решить, что с Марьей делать, и домой! – Я тебе неустойку заплачу. – Не надо. Приезжал твой хозяин, сказал, что завтра пришлёт рабочих. Застеклят павильон. Каркас же готов. – Как знаешь, но Кабан может кинуть тебя. – У меня выхода нет. – Даже если тебя проглотили, у тебя есть два выхода, – пафосно изрёк Иван тошнотворную фразу и сам сморщился. Но от боли неловко двинул рукой. – Это не мои выходы. Так едем ко мне чай пить? – Мне не до чаепития, сама понимаешь. Марья поняла и ещё раз убедилась, что, кроме Михаила Юрьевича, она никого не полюбит. Все мужики себе на уме. Этот Иван такой же. Историк-асссистент хотя бы симпатяга и умище! И дочку Беллу, кажется, признал. Вон, помог на работу устроиться. А этот Ванька, блин, наколбасил и в кусты. Калекой прикинулся. Марья достала сигарету с ментолом и закурила – впервые за долгие годы. Вообще-то, у них в райцентре не принято, чтобы женщина вот так открыто на улице курила. А она… Иван да Марья разъехались. Мастеровой позвонил жене – мол, остаётся ночевать в райцентре, на новостройке. – Надо вьетнамцам нарезать задачи с утра, – соврал он Наталье. А вьетнамцев-то со вчерашнего вечера и след простыл, только наездники и знают, где они. – Что у тебя с голосом – – настороженно спросила жена. – А что такое? – Как будто три дня не ел. – Да это связь телефонная такая паршивая. Иван про травму жене ничего не сказал. Зачем? – У тебя там, на новостройке, хоть есть что чем перекусить? – Найду. Доехал на маршрутке, опять же бесплатно, до самых тупиковых тупиков. Дальше дорога была раскурочена. Он пошёл по рытвинам к своему недостроенной дому. Издали, во втором тупике, увидел открытую калитку во двор возле маленького глинобитного домика, где жила заиндевевшая женщина. У ворот виднелось несколько скорбных силуэтов. «Умерла тётушка ядрёной молодухи, – догадался Иван. – Завтра надо зайти, посочувствовать. Но не сегодня, он в таком отстойном виде». Новый дом мастерового зиял пустыми глазницами не вставленных окон. Пёс Барбос Ивана не встретил. Может, собачья свадьба поблизости. Барбос в таких случаях умудрялся невероятным образом высвобождаться из ошейника и присоединяться к брачным хороводам вокруг какой-нибудь четвероногой красотки. «Когда уже собачий приют построят? Запарила эта псарня», ? подумал Иван. Первым делом он открыл капитальный гараж, где стояла кредитная «Гранта». Всё на месте. Завтра Иван на ней должен добраться до поликлиники, а потом на хутор в старый дом. Больничный лист, понятно, Ивану не дадут. Что ли, Кабан ему будет оплачивать листок нетрудоспособности?! С ним ещё будут тёрки. Тут хотя бы перевязку назначат. Иван перекусил всухомятку. Считай, весь день голодный. Да ещё потеря крови, да нервяк. Спасибо, сердобольная киоскёрша покормила. Ивану не спалось, мучила боль в руке, грезились заиндевевшая женщина в парике и солнцезащитных очках, колченогий маршрутчик Роман, который быковал вчера на посту ГИБДД. Потом мастеровой провалился в сон, где сражался с наездниками. За бойней внимательно следила ядрёная молодуха. А студентка Дарья с надменным резным профилем стояла за прилавком в остеклённом павильоне и торговала вьетнамской косметикой. Вот привидится же такой «мультик»! А Дарья на самом деле в этот поздний вечерний час проснулась на скользком дерматиновом диване в летней кухне оттого, что озябла. Сначала она не могла понять, что здесь делает. Потом вспомнила, как мать влепила ей пощёчину, как она хряснулась головой об стенку. Осторожно пощупала место ушиба: шишка оказалась внушительной. Мать никогда ещё не била Дарью, для дочки было достаточно взгляда Угрюм-реки. А в этот раз… Что это у матери переклинило? Хотя, конечно, Дарья тоже хороша. Нашла что спросить прямым текстом! Накинув плед, она вышла из кухни и хотела направиться в дом, к себе в комнату. Но через матовую пленку в теплице увидела силуэт матери. Угрюм-река, присев на корточках у буржуйки, поддерживавшей по ночам микроклимат в парнике, жгла какие-то бумаги. Дарья тихо зашла, окликнула, чтоб не напугать: – Мам, ты чего не спишь? – Господи, ? встрепенулась мать. – Я?.. Да вот, предателей уничтожаю. – В каком смысле? – В прямом. Она, оказывается, перебирала кипу бумаг – письма, нотные тетради, газетные вырезки, афиши, фотографии. Дарья увидела пожелтевшую газету с портретом директора школы – Мелиоратора. Она вспомнила, как бабушка когда-то показывала ей газету с этим портретом. «Лучший директор школы», как гласил заголовок в газете, был похож на артиста. Да, это был Мелиоратор, которого Дарья нынче видела в маршрутке. – Отец Эдуарда? – Он самый, – и отправила старую газету с отличником народного образования в печурку. «Лучший директор школы» легко вспыхнул. Мать осторожно развернула ломкую на сгибах афишу областного музыкального театра. – Мой преподаватель вокала, теперь заслуженный деятель. И в музучилище преподавал, и в театре музкомедии пел. На Вертинского похож, да? Как Пьеро, – уточнила мать. Дарья, честно говоря, не знала, кто такой Вертинский и кто такой Пьеро, но согласилась: – Да, похож. Но какой-то слащавый. – Самое смешное, что он взял себе псевдоним Вертинский, – улыбнулась мать через силу, хотя она, кажется, никогда не улыбалась. – А когда во времена горбачёвской перестройки он узнал, что настоящий Вертинской был лауреатом Сталинской премии, псевдоним поменял. Представляешь? – Противно, – искренне сказала Дарья. Хотя о Сталине она, будущий политолог, имела смутное представление. В основном, со слов отца. Ну, ещё что-то в академии рассказывал кандидат философии Умище. – Я знала, что он меня любил, ? неожиданно откровенно призналась Угрюм-река дочери. ? Но отношения между преподавателями и студентами в то время ? это аморалка. Конец карьере. – Но у него-то карьера не окончилась? ? спросила Дарья, всё больше удивляясь тому, что её мать, эта Угрюм-река, так откровенна с ней, с дочерью. Такое впервые! – У него – да, не окончилась. А у меня карьера и не началась. Вот в том числе из-за этой дамы. Мать указала на заковыристую, ныне похожую на недружественную, фамилию помощницы худрука, скромно значившуюся внизу афиши в ряду прочих действующих и бездействующих лиц. Угрюм-река, а тогда ещё Певунья, не стала рассказывать дочке о том, как её стошнило перед началом прослушивания у помхудручки. И как та выпроводила Певунью. И без того Угрюм-река всю свою подноготную выложила дочке. Псевдовертинский с помхудручкой тоже отправились в печку. Вспыхнули, как порох.
Про внебрачного сына Эдуарда, забытые похороны и обнаруженное взрывное устройство <…> Первым заговорил Василий Яковлевич, бывший директор школы, а до этого – парторг в сельозтехникуме, где учился Иван. Видно, что ему хотелось выговориться, снять с души камень. – Сколько у тебя детей, Иван? – Я ж говорил, трое. – У меня вот тоже трое, если не считать Эдуарда. А как я не буду его считать, если это моя кровь?! И родился он по любви. – Но ваш старший сын, кажется, по-серьёзному намерен подавать в суд заявление, чтобы вас признали недееспособным, когда речь зашла о сыне Эдуарде. – Я в любом суде докажу свою дееспособность. Конечно, позорища на весь район не хочется. – Понятно. Вы человек известный. – А сам-то, если продашь дом, вернёшься на хутор? – Вернусь. – Обоснуй. – Чужие здесь, в райцентре, все… Вот вчера женщину со второго проулка хоронили. Онкология. В парике ходила. Моя ровесница. – Ну… бывает и на хуторе умирают. Со всеми это произойдёт. – Дело не в этом. Я не пошёл на похороны. Забыл, представляете? Разве мог я забыть, если бы на хуторе сосед умер? – Мёртвым всё равно, кто на похороны пришёл, кто не пришёл. Я не верю в загробный мир. – Мёртвым, может быть, и все равно. А живым не всё равно. Вот как представлю, что буду лежать в гробу в новом доме. А соседи забыли на похороны прийти! Да и никого я там не знаю. И меня никто не знает. А дети пока приедут из Москвы… – Иван, тебе сколько лет? – Сорок девять. – А мне семьдесят пять. Это я должен думать о смерти. Но я не думаю. – У меня на хуторе всё есть. Скотины полный баз. Птицы как грязи. У моей жены рука лёгкая… Все цыплята-утята-индюшата естественным путём вылупляются. Без всяких инкубаторов. Инкубатор, это, считай, как из пробирки. – Патриархальщина... А я вот своих детей на хуторе не удержал. Это да… У всех троих по два высших образования, по одной комнате и единственный ребёнок на всех. Слава богу, дочка сподобилась. И тот кесарёнок. Но назвали Иваном. – Да... А потом жалуемся, что конкурирующий этнос нас вытесняет, мигранты на рынках, а теперь и на полях. Зато наследство не будут делить, как у меня, - невесело засмеялся бывший директор. – Разве что это… – Потому я хочу, чтоб всем поровну. При моей жизни. – Этот ваш сын младший знает про вас? Вы с ним общаетесь? – Общаемся, обещал приехать этим летом. А может, я к нему... – Как нашли друг друга? – А я его и не терял. Всё время помогал, чем мог. Говорит, вроде не в обиде. А у меня на душе тяжело. – Всё будет хорошо. Ну, поехал я, мне ещё на перевязку успеть. Видите, сочится кровь, вспомнив конфликт на рынке с наездниками и разбитый павильон. – Вижу, давай, поезжай. В общем, дом никому не продавай. Только мне. По цене сговоримся. В райцентр Иван возвращался короткой дорогой по «шёлковому пути». Думал о заиндевевшей женщине, которую не проводил в последний путь, и о её, блин, племяннице, ядрёной молодке. Вот засела заноза... А об Иване думала Марья. Мастеровой оказался не закодированным алкоголиком, как она поначалу предполагала. Но сам себе на уме. Это, видно, и стало причиной разборок, в которые он влип с этими бандюками. А рикошетом досталось и Марье. Всегда кто-то кому-то где-то переходит дорогу. Вот и он перешёл, да, видно, не рассчитал свои силёнки. Рабочие на рынке у павильона быстро и бережно разгрузили стекло. Их было двое. Явно неместные. Перебрасывались короткими фразами на неведомом певучем языке. С Марьей не говорили. Позвонил Кабан: – Работяги работу работают? – спросил тот. – Работают. Мы по цене так и не договорились. – Это подарок от фирмы. Так сказать, за моральный ущерб. Марья поколебалась. Кабан отключился. «Ну, за ущерб, так за ущерб», ? согласилась Марья. Действительно же, натерпелась она этого морального ущерба. Торговка стояла поодаль и ловила себя на мысли, что работники с певучим говором всё делают быстрее, чем Иван. Может, потому что вдвоём и молодые, может, потому что Иван делал всё «с чувством, с толком, с расстановкой». Стало почему-то обидно за Ивана. – Мам, привет! – внезапно возникла Белла. – О, дочь, откуда ты? – Этот раз не с работы. – А откуда? – Всё по порядку. Я на пять сек. Короче, ваше «кино» с улицы разбитых ларьков смотрели внимательные зрители. – Я его ещё и сама не смотрела. И не хочу. Как вспомню это побоище – дрожь берет. – Мам, если тебя будут о чём-то спрашивать, скажи, что ничего не знаешь. Пусть сами разбираются. – Я и так ничего не знаю. Налетели, как стая шакалов, накуролесили и разбежались. Рабочие, говорившие на неведомой Марье певучем языке, завершили стеклить одну сторону. – По цене договорилась, не обдурят? – Хозяин сказал, что подарок от фирмы. Типа, за моральный ущерб. – Никаких подарков от фирмы. Узнай, сколько, и расплатись. – Ладно, Ивану позвоню, ? Марья в душе обрадовалась, что есть повод обратиться к мастеровому. – Всё, я побежала, вечером созвонимся. – А прибегала зачем? – Затем и прибегала, чтобы предупредить: ничего не знаю, ничего не скажу... «Деловая такая, ? с удовлетворением подумала о дочке Марья. – Заботится обо мне». Она сразу же кинула гудок Ивану. Не ответил. Написала эсэмэску. «На перевязке», ? пришёл от него ответ. – Сколько работа и стекло стоят? – отправила Марья голосовое сообщение, а сама подумала: «Если на перевязке, то как пишет эсэмэску»? Через время пришёл подробный расчёт: что сколько стоит. «Наверное, не хочет говорить, ? подумала Марья. – Ну и фиг с ним!». Ответила ему: «Ясно». Работяги завершили остекление. Вышло, конечно, симпатично. Хоть новоселье отмечай! Марья переслала Кабану расчёт работы, который сделал ей Иван, и положенную сумму. Вот так! Всё, домой! На старомодном трамвае по историческому маршруту «базар – вокзал» Марья добралась к месту причала маршруток. Проходя мимо газетного киоска, она краем глаза увидела за стеклом … божницу. Да, да, полочку для иконок. Давно она хотела именно такую, простую, без излишеств. А то на маркетплейсе купила, но она какая-то... раскудрявая-резная, что ли. Как-то несерьёзно. Да, иконы надо точно убрать с книжной полки. И книги там несерьёзные – женские романы. Марья, правда, сто лет их не читала. – А можно вот это? Киоскёрша удивлённо посмотрела на Марью и протянула энергетический напиток. – Да нет же, не эту гадость. Вот, подставку под иконку. – О Господи. Извините, – виновато улыбнулась киоскёрша. – А я поду-мала: ну сильно продвинутая женщина. – На читателя газет я не похожа, – обе женщины понимающе улыбнулись. – Киоск хоть газетный, но продавать приходится всё. Молодёжь энергетики покупает, старики – прессу. Вот даже такой необычный товар торговый агент предложил. – Надо расширять ассортимент. У меня вон овощной ларек, а попробовала вьетнамскую косметику. Вроде бы пошла. – Мне, наверное, тоже надо косметику. Марья, довольная покупкой, но слегка обеспокоенная будущей конкуренцией по части косметики, пошла на остановку маршруток. «Упс!» – удивилась торговка, увидев на посадочной площадке «Газельку» баламута Романа. Баламут, распахнув водительскую дверь, сосредоточенно смотрел в телефоне. Видно, что-то писал. Аж губами шевелил. А писал он в отдел комплектования и кадров Росгвардии. Почему Ромка всё-таки загорелся разузнать подробнее о контракте? Он понимал, что шанс восстановиться на службе у него невелик. Про Мересьева это только замполиты и психологи рассказывают. Всё-таки травма у Романа серьёзная, а обуза в войсках не нужна. Но у него в мозгу засели слова этой песни, которую батя спел вчера под гармошку: «Чёрная роза – эмблема печали – Про розу и зверобой – это красивости. А вот «…старый отец шёл за сына на бой» – здесь есть над чем задуматься. Выходит, как сказал вчера древний школьный трудовик, пора и старикам? «Логика в этом есть, – попробовал трезво рассуждать Роман. – Они уже пожили прилично. А кто жил неприлично, так можно красивую точку поставить в некрологе: «Геройски погиб в зоне СВО, выполняя боевые задачи». И детям-внукам денежка нехилая, и завершение биографии героическое. Хотя, конечно, какой толк от этих старпёров на войне? У них в части, когда Роман служил, даже сорокалетние на марш-бросках выдыхались моментом. А тут старики – «на бой за сына». Или вместо сына. Роману стало совестно перед полуслепым Василием Яковлевичем, усатым трудовиком, перед Леонидом Ильичом – Дарьиным отцом. Конечно, перед своим уже немолодым отцом. Выходит, он посылает вместо себя на войну их? «Что я – полный моральный урод? Так! Всё-таки точно надо узнать: есть шанс или нет. Если нет, со спокойной совестью буду рулить на «Газельке» из пункта А в пункт Б. Или, может, пойду учиться на механика протезно-ортопедических изделий. А что, полезное и прибыльное дело. И потребность растёт. Только бы вот к своему протезу привыкнуть». Если скажут да, тоже хорошо, размышлял Роман про контракт. Но надо как-то с Ниной связаться. Официально оформить брак, пусть и фиктивный. Ну, если что… И сыну льготы хорошие, когда пойдёт учиться. Понятно, что красотка Дарья в его сторону и не посмотрит. Потому надо с Ниной восстановить контакты. Сын ведь общий растёт у них. И перед дедами не совестно будет. Маршрутка постепенно заполнилась. «Ну поехали уже, водитель. Время вышло», – подал голос кто-то из пассажиров. Марья, которая была довольна покупкой, всё-таки тревожилась за Романа. Вдруг опять что-то у него переклинит, начнёт быковать на посту. А гаишники Романа рано или поздно подловят. Как это его до рейса допустили? Наверное, отмазался. Роман завёл машину. Марья решилась осторожно спросить у водителя: – Ну ты как? – Как в Кокандском ханстве… Марья была озадачена. Как в Польше она слыхала: «У кого больше, тот и пан». А как в Кокандском ханстве – нет. Проехали изумрудную от майского буйства зелени Холмогорую. Между увалами сияло серебряным слитком озеро – Умывальная чаша. За поворотом – злополучный пост ГИБДД. Если утром шлагбаум был открыт и пост казался осиротевшим, то сейчас под сенью маскировочной сетки сидели на лавочке несколько полицейских. Там же молоденький белобрысый кинолог с лабрадором, которого намедни прапорщик-гаишник назвал «ламборджини». Собака забеспокоилась. Кинолог без особого рвения направился к маршрутке. Роман не сильно напрягся, сразу вместе с путевыми документами извлёк «Памятку по обеспечению антитеррористической безопасности на транспорте». – В салоне тоже имеется, – упредил водитель лишние вопросы, довольный, что среди полицейских не было того зловредного прапорщика, из-за которого начался весь сыр-бор. Умная собака «ламборджини», которую кинолог ласково называл Юной, тянула своего хозяина, перебиравшего документы, к задним дверям «Газельки». – Юна, будь человеком. Не суетись! Собака с человеческими глазами, однако, усиленно виляла толстым хвостом и тянула полицейского за собой. – Ну пошли, – нехотя согласился кинолог. – Водитель, откройте задние двери, – последовала просьба. – Начинается Кокандское ханство, – поняла по-своему Ромкину присказку Марья. – Я же сказала, что они отыграются. Смотри, чтобы ещё наркотики не подкинули, – шепнула она Роману. Тот что-то по-народному трехэтажно буркнул, но заднюю дверь открывать пошёл. Служебная собака восторженно крутила хвостом и совала нос под обшивку. Роман стоял рядом: – Что это она веселится? На «ха-ха» пробило, что ли? – Здесь взрывчатка, – не очень уверенно сказал кинолог. – Эта собака не может ошибиться. – Всем покинуть салон, – дал команду пассажирам другой подоспевший полицейский. Народ возмущался, вместе со всеми – Марья: – Так и знала, что они на Ромке отыграются. А полицейские уже докладывали по инстанции: – Есть подозрение, что обнаружен взрывоопасный предмет! – Вы что к парню пристали, – попыталась заступиться за Романа Марья. – Народ, что молчим? – обратилась она к пассажирам. Полицейские реагировали по-своему: – Всем удалиться из взрывоопасной зоны. Вон туда, за бетонные блоки. – Что у вас за игрульки такие! Мы пожилые люди. – Граждане, соблюдайте спокойствие! – призвали всех полицейские, которые, похоже, и сами не слишком верили в террористическую угрозу. – Специалисты для обезвреживания взрывоопасного предмета уже вызваны. Всем отключить мобильные телефоны! – Может, эфэсбэшники проводят контрольные мероприятия? Роман сначала тупо злился. Потом был обескуражен. Но затем стал выстраивать логистическую цепочку: наездники – «Зилок» Бедолаги – новая дверь – самодельное взрывное устройство... Пазл, кажется, складывался. <…> Читать/скачать полный текст романа |
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
