| |
ЗОЛОТОЙ СНЕГОПАД
Мне повезло: в машине было свободное место, и меня взяли в лес по грибы. Выехали мы рано, пока любители «тихой охоты» не вытоптали грибные места. Был выходной день, и таких «охотников» вскоре наберётся видимо-невидимо. Нас в машине было четверо и водитель – все мои близкие приятели. Ехали молча – о чём говорить в такую рань? Да и водитель наш не любил, когда его отвлекают. Ехали долго, может, час или дольше, подрёмывали на заднем сиденье. А впереди муж с женой высматривали удобное место для съезда в лес. Наконец, прибыли. Радость какая, Боже!..
Я обожаю лес в любом его виде. Даже такой люблю, придорожный, заваленный хворостом и пахнущий сыростью. От одной мысли, что я в лесу, хочется вдохнуть глубоко-глубоко и долго не выдыхать, пока не закружится голова.
Мои спутники рванули вперёд, надо было поспевать за ними, здесь никто никого не ждёт, всё серьёзно. Мы искали грибное место. Они искали, я же крутилась волчком, чтобы вглядеться в то, что меня окружает. А окружали сплошные заросли. Вперёд, вперёд…
И вдруг слева от меня сверкнул просвет. Вот сейчас я всех удивлю – выведу из этого лабиринта! Я сделала несколько шагов налево – и увидела круглую полянку, заросшую травой, уже полёгшей, видно, что тут прошла осень. А посреди… А посреди полянки стояло одинокое деревце, осинка, молодая, на тоненькой ножке и с пышной шапкой сияющей жёлтой листвы. Не было ни одного зелёного или хотя бы бурого листика. Казалось, на полянку упало солнышко и повисло на этой ножке, которую трудно назвать стволом. Откуда и каким ветром занесло сюда однажды семечко, которое произросло и предъявило окружающему лесу такую красоту, что остальные деревья и подступиться не решились.
Меня уже окликали – всё же считали себя в ответе, мало ли что… А я не могла оторвать взгляда от солнечной осинки. И тут случилось настоящее чудо. Деревце само по себе задрожало-задрожало – и с кроны его веером полетели в разные стороны жёлтые… да, так летят снежинки, только сейчас они были жёлтые. Сбросив большую охапку листьев, осинка успокоилась, замерла. Крона всё ещё была пышной. И снова дрожь пошла по стволу, и снова полетели вкруговую жёлтые снежинки.
Было обидно, что всё это я наблюдаю одна. Мои спутники отошли уже далеко, ни звука не слышно. Нужно догонять, могу ведь и заблудиться. Я поаукала – ответили. Может, успею их вернуть, пока осинка совсем не облысела.
– Сюда, сюда! – стала я звать что есть мочи. – Вы должны увидеть это чудо!
– Не кричи, – услышала совсем близко. – Не кричи, грибы спрячутся, они тишину любят.
Ну-да, мы же по делу приехали, не ротозейничать. В корзинках уже по несколько боровичков улеглось. Только моя пустая.
Видимо, и правда, грибы тишину любят, потому что от меня в этот раз они спрятались надёжно. Обиделись? Испугались? Ну и пусть. Зато я видела золотой снегопад. Лес меня принял.
ПРИМЕТА ВЕСНЫ
Во дворе напротив моих окон растут полукругом три изящные рябины. Их охраняет высокий тополь, колышущийся на ветру всем своим гибким станом. Кто и когда посадил эти деревья, увы, я не помню – наверное, добрый человек. Добрые люди, как и добрые дела, редко фиксируются нашей памятью.
Под рябинами вбита в землю скамейка. Ее сколотил мужчина средних лет, живущий в соседнем доме. Это я видела своими глазами – и как он обтёсывал доску, и как вбивал в землю два кругляша… С тех пор минуло несколько лет, и все эти годы у меня был свой отсчёт времени.
С весны и до осени, если только не лил дождь, из соседнего дома ежедневно выходила старушка и, опираясь на палку, одолевала путь от подъезда к скамейке. Там она усаживалась поудобней – а это было непросто, потому что спина у неё не выпрямлялась и подбородок почти касался колен. Но старушке всё же удавалось найти удобную позу, в которой она сидела часами и созерцала мир.
Мир состоял из жизни двора. Дети ли играли в свои громкие игры, хозяйка ли выбивала ковёр на перекладине, или крутой бизнесмен обихаживал новенький «джип» – всё было одинаково интересно и важно.
Когда тополь раздевался до наготы, а рябины застенчиво рдели румянцем, старушка исчезала. Её не было день, второй, третий – и я понимала, что скоро нагрянет зима.
В жизни двора почти ничего не менялось, разве что дети гоняли шайбу вместо мяча, а мне почему-то казалось – время замёрзло и остановилось. Время, как человек: если его не замечают, значит, его как бы и нет.
Но каждый год вновь приходила пора, когда тают сосульки, куда-то мчат ручейки, судачат, обживаясь, грачи… Я взглядывала в окно, и сердце почему-то щемило, и досада брала на весну, что обманет – непременно обманет, юная ветреница. В конце концов, наступал тот момент, когда я всплескивала руками, подпрыгивала на месте и радостно восклицала:
– Жив, жив курилка!..
Жизнь возвращалась в своё русло и текла, текла… И всё в ней имело смысл.
А в этом году в природе что-то сломалось. Календарь уже подбирается к маю, тополь шепчет рябинам ласковые слова, вот-вот вспыхнут золотом одуванчики в не вытоптанной на обочине траве – а тепла нет как нет. Сиротливо стоит почерневшая от влаги скамейка. Неужели весна так и не наступит?..
ОБМАНУТОЕ СОЛНЦЕ
Весна долго запрягала – и вдруг понеслась вскачь. Ещё с утра подмораживало, к полудню уже закапало с крыш, а ближе к вечеру вовсю бежали ручьи, ища у обочин лазейки, куда бы юркнуть. Весна была долгожданной, а застала врасплох даже записных модниц. Солнце, смеясь, позволяло своим лучам проникать в смелый распах шубок, поникших, поблёкших за зиму. Наигравшись, оно уже изготовилось упасть за серый брусок небоскрёба, но что-то поразило его, и последним лучом успело оно зацепиться за шпиль антенны.
А ничего поразительного не случилось. По многолюдной улице, сдерживая торопливый шаг и почти не касаясь каблучками тротуара, шла молодая женщина. Из-за ворота её светлого лёгкого пальто выскользнул язычок газовой косынки – и трепетал-волновался при каждом дуновении ветерка. Не оттого ли и во всем облике женщины было что-то трепетное, почти неземное? Ощущая на себе мимолётные взгляды прохожих, она застенчиво улыбалась затаённой, внутренней какой-то улыбкой, освещавшей её целиком – казалось, даже её душу. Женщина понимала, как нелепо выглядит её счастье здесь, на виду у всех, среди усталых, в испарине, лиц, на фоне деревьев с обрезанными кронами и оттого похожих на чёрные обрубки. Она старалась держаться у самой кромки мокрого тротуара, чтобы никому не мешать и не уязвить ничьё сердце своим неудержимым сиянием.
Но вот она подняла голову – и взгляд её вспыхнул, ослепив даже её саму. Всё вокруг стало неважным – да нет же, оно исчезло, исчезло всё, кроме букета тюльпанов, которые нёс для неё Он. Оранжевые бутоны ещё не раскрылись, и сочные крепкие листья своими ладонями поддерживали их, оберегая.
В двух шагах друг от друга остановились две человеческие судьбы.
Смущённый солнечный лучик, уже ослабевший от напряжения, сорвался с антенны и прыгнул за небоскрёб. Наверное, перед сном он будет рассказывать своим братьям, как славно они устроили на земле этот первый по-настоящему весенний день.
Но день на земле ещё не закончился. Осталось одно мгновенье, неуловимое, непонятное – как и то, что произошло.
Стрелой вжигнул у обочины автомобиль. Прохожие разом порхнули, как вспугнутые птицы. И лишь двое – Он и Она – продолжали стоять друг против друга. На её волосы, на одежду, на газовый язычок грязными брызгами посыпалась талая вода. Но женщина этого не сознавала. Она недоуменно смотрела на сломанный букет тюльпанов, которыми Он прикрыл своё лицо, как щитом.
ЦВЕЛА АКАЦИЯ
Лёгкий весенний ветерок гулял по аллеям парка. Своим поведением он был похож на любопытного щенка: время от времени сворачивал в какой-нибудь уголок – что там?.. И снова уносился вперёд. Так он познавал окружающий мир.
А в самом конце парка ему нашлось дело. Здесь, у филигранного заборчика, деревья росли кучно. Они уже нарядились в пышную листву разных оттенков и узоров, словно приготовились к балу. Царицей бала выглядела цветущая акация. Её белый наряд был надушен так сильно, что у юного, не искушённого запахами ветерка вскружилась бы голова, если бы он имел голову.
Этот непорядок следовало устранить. Он собрал все свои силёнки и дунул…
Что-то белое и невесомое, как облачко, взмыло вверх, покачалось несколько мгновений и вприпрыжку понеслось по дорожке. И только тут он заметил, что неподалёку, в тени деревьев, на скамейке сидела молодая женщина. Глаза её были полны слёз. Она смотрела на свой улетающий невесомый шарфик, но не сделала ни одного движения вслед.
Ветерок был пристыжен. Немедля он ринулся вдогонку, но с каждым его порывом облачко улетало всё дальше и дальше. Отчаявшись исправить свою оплошность, он решил вернуться. Может быть, ласковым прикосновением удастся осушить слёзы? Он был уверен, что причина слёз в нём.
Женщины на скамейке не оказалось. Примятая трава безуспешно пыталась выпрямиться. Он помог ей.
А рядом, как ни в чём не бывало, цвела и расточала свой резкий запах акация. Царице не пристало снисходить до мелочей жизни.
ВОЛШЕБНИЦА
«Островок безопасности» был узок и ненадёжен. В ожидании трамвая люди скопились на тротуаре, прячась от солнца под запылённой кроной каштана. Пыль и зной делали ожидание утомительным. Казалось, все здесь — и старые и молодые — надели на лицо одну и ту же маску, отштампованную напоследок в какой-нибудь обанкротившейся мастерской. Лишь один человечек был полон жизни и не придуманного восторга. Девочка лет пяти держала в руках расписной мяч, новенький, без единой царапины, и лицо у неё сияло счастьем. Девочка не могла устоять на месте, всё время вертелась, заглядывала в глаза равнодушным дядям и тётям, не понимая, почему не радуются они её радостью. Ведь мяч такой нарядный и так необыкновенно пахнет! При каждом её движении в русых волосах трепетали разноцветные бабочки. У жёлтой крылышко было примято, и она трепетала одним.
Мама девочки находилась рядом — совсем ещё юная и, может быть, даже красивая, но под маской не разглядишь. Мама смотрела туда же, куда и все: на угол большого здания, из-за которого должен же, наконец, вынырнуть красный трамвай. Мама ощущала девочку, всем телом следила зa каждым её жестом и время от времени говорила куда-то в пространство:
— Дашенька, не вертись, не мешай людям.
Голос её с каждым разом был строже и строже, но Дашенька не унималась.
Трамвая всё не было, и мама, возможно, решила, что во всём виновата эта неугомонная девчонка. Она дернула Дашу за руку и, не снимая маску, прикрикнула:
— Кому я сказала!..
Мяч выпрыгнул из Дашиных объятий, ударился о бровку тротуара и выкатился на проезжую часть улицы. Первый же автомобиль подтолкнул его колесом, следующий и следующий, словно тоже захотели поиграть, помчали детское счастье далеко-далеко — не догонишь.
Дашенька разревелась, а мама застеснялась и вспыхнула. И все люди тоже вдруг сняли маски — потому что подошёл трамвай и каждый устремился навстречу своим заботам.
В трамвае Дашенька продолжала реветь, а у мамы глаза стали стеклянными. Она не знала, как помочь горю дочери, и злилась на себя, а думала, что злится на Дашеньку.
Целых две остановки сиденье напротив них пустовало, хотя пассажиров было набито битком. Потом на него опустилась хозяйственная сумка. Потом сумка перекочевала на колени пожилой женщины.
— Здравствуй, Дашенька, — сказала женщина. — Подними-ка голову и посмотри на меня. У тебя, должно быть, глаза синие-синие? Я угадала?
От неожиданности девочка встрепенулась, и все бабочки в волосах, кроме жёлтой, готовы были вот-вот взлететь.
— Знаешь, кто я? — вклинилась женщина в паузу между рёвом и рёвом. — Я волшебница. А в этой сумке у меня — волшебные яблоки.
— Молодильные? — без интереса спросила девочка. Ей было сейчас не до сказок.
— Нет, это особые яблоки. — Женщина уже раскрывала сумку. — Кто их отведает, тот узнает большой секрет. Я их везу своей внучке, но могу и тебя угостить. Бери.
Дашенька заколебалась. Она ещё не выплакала своё горе и не хотела предавать его за какое-то яблоко. Да не очень-то и похожа была на волшебницу эта чужая бабушка. Таких полным-полно есть на свете. А волшебница — она особенная и в трамвае не ездит.
— Не веришь? А ты откуси, откуси яблочко — и узнаешь, куда укатился твой мяч.
Этого было достаточно! Дашенька ухватила яблоко обеими руками и вонзила в него молочные зубки. Вместе с соком она проглотила и остатки своих слёз.
— Твой мяч сейчас в магазине, в том самом, где мама его купила. Он вернулся, чтобы рассказать другим мячикам, какой славной девочке он достался. Завтра вы пойдёте туда и заберёте его домой.
— Правда? — засветилась Дашенька навстречу маминому взгляду.
— Правда, — сказала мама. — Конечно, правда. Волшебники никогда не лгут.
СЕМЕЧКИ
Шёл по улице человек. Не молодой, не старый. Не богатый, не бедный. Не худой, не толстый… Средний. Всё у него было «среднее», даже настроение. Он шёл и не спеша лузгал семечки, сплёвывая шелуху в кулак.
Возле универмага человек остановился, подумал немного и шагнул на ступеньку. Возможно, ему понадобилась расчёска. Или носовой платок. Или другая мелочь.
Потом он шагнул на другую ступеньку, а на последней вдруг пошатнулся и рухнул на крыльцо.
Собралась толпа.
Как он покупал семечки – никто не видел.
Как он шёл и сплёвывал шелуху в кулак – видела мороженщица.
Как он пошатнулся и упал – видели многие.
Отчего он скончался – неведомо.
Все эти сведения сплачивали толпу крепче родственных уз. Люди стояли плечо к плечу, словно прикованные.
Приехала «скорая». Тело подняли на носилки, укрыли пледом, отнесли в машину и увезли.
Его увезли, а толпа стояла в оцепенении и смотрела на то место, где лежал человек. Там остались капельки крови и горстка семечек.
Когда человек падал, голова ударилась о перила.
Когда он лежал, кровь просочилась из ранки.
Когда его поднимали, из кармана вытекли семечки.
Вышла техничка с ведром и метёлкой, смыла пятна с крыльца, заодно подмела мелкий мусор. А семечки почему-то не тронула. Толпа, словно заворожённая, смотрела на чёрные зёрнышки, не догадываясь, что можно повернуться и разойтись.
Потом кто-то сказал:
– Ведь он только что шёл и лузгал семечки!
Толпа глянула на него как на чужака, застыдилась и стала рассасываться.
Через минуту никто уже не узнал бы друг друга.
ЧУЖОЙ КЛАН
День был солнечный, тёплый – по-божески весенний день. В коротком тупиковом переулке низко сновали птицы, ничего и никого не боясь. Наверное, у них было много дел. Весной у всего живого полно забот. И только лентяи-воробьи, утомившись бессмысленным полётом, рядком уселись на провод, что ровной струной тянулся от фонаря к фонарю. Они выпорхнули откуда-то настолько быстро и слаженно всей своей стайкой, что человеческий глаз не мог этого уловить. Только что их не было – и вот уже настоящая гирлянда висит вдоль тротуара вместо запылённого провода. Те редкие прохожие, которые пока не разучились отрывать взгляд от земли, ещё нет-нет, да и вскидывают голову, отягчённую думами, приостанавливались, или хотя бы замедляли шаг, и улыбки вспыхивали на их лицах.
А у птиц тем временем разворачивались некие события, совсем уже странные и непонятные людям. То и дело к гирлянде подлетал какой-нибудь загулявший и припозднившийся воробышек, но не садился с краю, где было ещё достаточно места, а нырял в середину цепочки – и тут же становился её звеном. Как могли его сородичи, так плотно соприкасавшиеся крылышками, незаметно, в мгновение ока, почти без движения, потесниться, – необъяснимо! Казалось, птицы соблюдали какую-то свою иерархию, доступную, конечно, не их разуму, а инстинкту.
Это повторилось несколько раз, допустим – десять. А на одиннадцатый поднялся гвалт. Птицы вдруг воспротивились и не уступили место, видимо, чужаку, хотя внешне он ничем не отличался от них. Воробей – и воробей, или воробьиха, неважно. Он был настырен и пытался то тут, то там растолкать эти живые комочки, однако всякий раз птицы ещё плотней прижимались друг к другу и галдели.
На тротуаре собралась небольшая толпа. Было интересно, чем всё закончится. А борьба длилась и длилась, никто не хотел уступать. И вдруг – снова вдруг – внезапно, молниеносно, одним рывком, словно цепь была неразрывной, вся стая вспорхнула ровным шнурочком и рассыпалась в воздухе – исчезла неизвестно куда, как растворилась. Непризнанный чужак остался сидеть один, поглядывая по сторонам и не понимая, зачем ему это было нужно.
В толпе засмеялись, а пожилой мужчина, сохранивший горделивую осанку удачника жизни, взмахнул тростью в сторону одинокой птицы и сказал, как приговор вынес:
– Вот так. Не лезь в чужой клан. Это лишь с виду все одинаково серы.
Но воробей ещё держал марку. Что-то подсказывало ему, что присесть одному – куда ни шло, а полёт в одиночестве – это поражение. |
|
