Анатолий ВАЛЕВСКИЙ (г. Усинск, Республика Коми)
|
С первой строки — удар. «Отступись» звучит как набат, как исповедь и приговор одновременно. Россия — на кресте, но автор не ищет виноватых вовне: он вонзает скальпель в себя, в собственное бессилие и ту самую русскую тоску, что веками тянет нас вниз. Древние слова — «к Рюрикам», «в многолетие» — создают странное ощущение: время свернулось в кольцо. Герой силится вырваться из надвигающейся тьмы современности в светлый миф о старине, но старина безмолвствует, настоящее молчит глухой стеной. «Пустотой в пустоту говорят» — и это не строка, это крик всего сборника: мы зовём, но нам не отвечают. Ни оттуда. Ни отсюда. Центральная часть книги — картография внутреннего разлома. В циклах «Ухожу» и «Суета» лирический герой видит фальшь шоу-бизнеса и мишуру глянца — и отворачивается. Но этот спасительный жест оборачивается атрофией чувств: отстранившись от лжи, он утрачивает способность видеть правду. Диалоги с Омаром Хайямом и Богом — попытка равноправного разговора с вечностью, в ходе которой поэт признаёт страшную вещь: дряхлость души страшнее дряхлости тела. "Чпок! Раскололся орех-черепок. От избытка, наверно, от дум… " Образ треснувшего черепа-ореха становится парадигмальной метафорой: человеческая субъективность — лишь хрупкая скорлупа, которая рано или поздно должна треснуть. Но разрушение не катастрофично: оно вписано в порядок вещей. После него — небытие, которое Шебырев именует «элегантной пустотой». Это не пессимизм. Это стоицизм на пределе возможного. Одной из сильнейших сторон поэта является умение находить философский масштаб в бытовых деталях. В стихотворении «Просто жизнь» идиллическая картина (дети, кошка, дом) ставится под вопрос риторическим «где душа?». Быт оказывается ловушкой, смазанным портретом без рамок. Текст «Эти лужи…» через мотив жажды и талой воды раскрывает тему выживания на грани физиологического отчаяния, которое внезапно разрешается осознанием собственной нужности миру. Ироничная миниатюра «Зараза» трансформирует любовную лихорадку в настоящую эпидемию, используя медицинскую терминологию для описания психологии отношений. Как уроженец Республики Коми, Александр Шебырев вводит в общероссийский литературный контекст специфическую оптику Русского Севера. Особое место занимает посвящение Вычегде-реке. Для автора это духовная пуповина, связывающая его с родом и детством. Локальный патриотизм здесь выступает антитезой глобальному одиночеству мегаполисов.
По структуре сборник напоминает пьесу абсурда в четырёх действиях с эпилогом. Действие первое: экспозиция болезни века (инфошум против Логоса). Действие второе: суд над идолами (деконструкция государства и социума). Действие третье: распад интимного (крушение дружбы и любви). Везде царит атмосфера липкого морока, где маски намертво приросли к лицам. Лирический герой выступает режиссёром этого театра жестокости, оставаясь единственным зрителем собственного краха — тем самым «Робинзоном без Крузо». Четвёртое действие смывает липкий морок мегаполисов и фальшь культуры. Катарсис Шебырева — это не взрыв, а долгое, ровное течение. Если первая половина книги — это «пустотой в пустоту говорят», где маски намертво приросли к лицам, то финал сдирает эту коросту до живого мяса. Когда декорации сожжены, на сцену возвращается звук: не гул инфошума, а монотонный стук — созвучный ритму тяжёлого труда и биению сердца. Финал сборника — снятие наркоза. Боли полно, правда, только она возвращает героя (и читателя) к реальности. Утешение состоит в том, что спектакль закончился — значит, мы опять можем почувствовать его телом. |
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен |
||||
|
|
||||