08.04.26

МОЛИТВА

Во время Великого поста я вспомнил о поэтическом переложении А. С. Пушкиным великопостной молитвы Ефрема Сирина, святого из Сирии, который жил в IV веке по Р. Х. Итальянский исследователь назвал его «Данте своей земли». Ефрем Сирин сочинял легкоусвояемые даже еретиками, с которыми он неутомимо боролся, гимны и молитвы. В переложении русского поэта молитва святого сирийца звучит так:

«Владыко дней моих! Дух праздности унылой, -
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи…

Александр Сергеевич написал это свое стихотворение летом 1836 года, когда жизнь для него становилась невыносимой. Его будущий убийца нагло ухаживал за его женой, денежные дела находились в полном расстройстве. Посетившая его в июне 1836 года сестра «была поражена его худобою, желтизною лица и расстройством его нервов. Александр Сергеевич с трудом уже выносил последовательную беседу, не мог сидеть долго на одном месте, вздрагивал от громких звонков, падения предметов на пол; письма же распечатывал с волнением; не выносил ни крика детей, ни музыки».

Переложение молитвы Ефрема Сирина было для него не просто поэтическим творчеством, а актом Веры в тех трудных обстоятельствах, в которых он оказался. Великий пост уже прошел, а молитва, по его признанию, «все чаще приходит на уста», «умиляет» его и «крепит неведомою силой».

А. К. Толстой нашел источник поэтического вдохновения в легенде о другом святом сирийце Иоанне Дамаскине. Этот уроженец города Дамаска, по версии Алексея Константиновича, прославился как поэт, калиф обещал ему полцарства. Однако Иоанн решил уйти в монастырь. Его наставник в новой жизни запретил ему заниматься поэтическим творчеством:

«Но должен ты отныне отложить
Ненужных дум бесплодное горенье
Дух праздности и прелесть песнопенья…
Умей мечты житейские попрать,
И на уста, смирив свою гордыню,
Ты наложи молчания печать».

Однако суровому наставнику явилось видение – «Пресвятая Дева с младенцем спящим на руках» и упрекнула черноризца:

«Почто ж ты, старец, заградил
Нещадно тот источник дивный;
Который мир бы напоил
Водой целебной и обильной!»

И повелела:

«Оставь созвучья Дамаскину!»

Он прославился сочинением «канонов» - церковных песнопений, воздающих хвалу Господу. Утверждали, что Ефрем Сирин превзошел в этом херувимов.

Представление о поэзии как проявлении гордыни и «духа прелести» М. Ю. Лермонтов привнес в стихотворение «Молитва». И как строгий черноризец обращался к Богу с просьбой избавить его от «страшной жажды песнопения»:

«Но угаси сей чудный пламень,
Всесожигающий костер,
Преобрази мне сердце в камень,
Останови голодный взор;
От страшной жажды песнопенья
Пускай, Творец, освобожусь,
Тогда на тесный путь спасенья
К тебе я снова обращусь.»

И есть другое его стихотворение «Молитва», в котором М. Ю. Лермонтов передал свои чувства после того, как «одну молитву чудную» «твердил наизусть»:

«Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая сила в них.

С души как бремя скатится -
Сомненье далеко,
И верится, и плачется,
И так легко, легко.»

Думаю, заслуживают внимания поэтические молитвы августейших представителей династии Романовых.

У Великого князя Константина Константиновича, который подписывался «К. Р,», молитва звучит рассудочно и назидательно:

КАК НАДО МОЛИТЬСЯ
«Когда ты молишься, не трать
Излишних слов, но всей душою
Старайся с верой сознавать,
Что слышит Бог, что Он с тобою.
Что для него слова? - О чем.
Счастливый сердцем иль скорбящий
Ты не помыслил бы, - о том
Ужель не ведает Всезрящий?
Любовь к Творцу в душе твоей
Горела б только неизменно,
Как пред иконою священной
Лампады теплится елей.

Зато обжигает сознание поэтическая молитва Великой княгини Ольги Николаевны, написанная в 1918 году и найденная в Ипатьевском доме в Екатеринбурге:

«Пошли нам, Господи, терпенье
В годину буйных мрачных дней
Сносить народное гоненье
И пытки наших палачей.

Дай крепость нам,
О Боже правый,
Злодейство ближнего прощать
И крест тяжелый и кровавый
С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,
Когда ограбят нас враги,
Терпеть позор и оскорбленья,
Христос Спаситель, помоги.

Владыка мира, Бог вселенной,
Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной
В невыносимый страшный час.

И у преддверия могилы
Вдохни в уста твоих рабов
Нечеловеческие силы
Молиться кротко за врагов.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ АВТОРИТЕТЫ НЕ БЕЗ УПРЕКА

«…возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим»
Евангелие от Матфея

Просматривая свою библиотеку, увидел книгу Николая Островского «Как закалялась сталь», которая вышла в издательстве «Московский рабочий» в 1955 году. Решил перечитать, хотя в советской школе обращался не раз к этому тогдашнему «учебнику жизни». Что нового откроется сейчас после долгих лет жизни?

На первом эпизоде – конфликте героя романа с преподавателем «Закона Божьего», которого автор называет исключительно «попом», остановился. Эпизод показался мне исторически и психологически неправдоподобным, хотя, подразумевается, что в романе приводятся факты из жизни автора. Николай Островский родился в селе Вилия Острожского уезда. В Остроге в конце XVI века издали полную Библию на церковнославянском языке. Край известен своей упорной борьбой против католичества. Там привыкли к полемике и умели полемизировать. Сомнительно, чтобы батюшка, который прежде ставил Павке только отличные отметки, не стал терпеливо объяснять, как подобает священнослужителю, различие между Священным Писанием и естественно-научным подходом, а сразу схватил ученика «за оба уха и начал долбить головой об стенку». Но допустим, что все-таки существовал такой «поп». Обратимся к образу героя. «Все тропари, Ветхий и Новый Завет знал он назубок». И должен был хорошо помнить то место из Евангелия от Матфея, где апостол Петр спрашивал Иисуса Христа: «Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешившему против меня? До семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе семи, но до седмижды семидесяти раз».

Павка поступал наоборот: «Никому не прощал он своих мелких обид». И самое большое возмездие приготовил «попу», насыпав украдкой махорку в тесто, когда пришел к нему домой сдавать экзамен. Затем пытался скрыть свой проступок, зашив карманы в штанах.

Не прощать мелких обид свойственно и персонажу Ф. М. Достоевского в «Записках из подполья».

Уже в первом эпизоде раскрывается двойственность в образе главного героя – противоречие между знанием и поведением. Двойственность обнаруживается и в повзрослевшем Павле Корчагине.

Перенесемся в часть вторую, в ней в главу третью. После участия в революционных боях, в которых Павел Корчагин получил тяжелое ранение, он приезжает на поправку к матери и приходит на кладбище. В таком месте люди думают о вечном. Но автор излагает как мысли героя новую мораль для земного краткого существования:

«Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества».

В отличие от Библии, где нормы поведения определены, новая земная мораль состоит из красивых общих фраз. Что в обычной жизни служит борьбе за освобождение всего человечества? Что «подленькое» и «мелочное»? Это можно толковать произвольно.

Но посмотрим, как ведет себя взрослый Павел Корчагин в бытовых ситуациях. Он не одобряет женитьбу своего брата Артема на крестьянке, облекая свое неодобрение в пролетарскую фразеологию:

«Артем неизвестно почему порвал свою трехлетнюю дружбу с красавицей Галей, дочерью каменотеса, работницей-портнихой и пошел в «примаки» к серенькой Стеше, в семью из пяти ртов, без единого работника. Здесь он после деповской работы всю свою силу вкладывал в плуг, обновляя захиревшее хозяйство…Будет рожать Стеша каждый год…»

Как видим, здесь преобладают не высокие материи, а приземленные соображения среднего обывателя: у Стеши пять ртов, захиревшее хозяйство и ни одного работника, и она еще начнет рожать каждый год…

Очень неприятное впечатление производит пренебрежительное отношение к «плугу» - крестьянскому труду.

В духе таких соображений предвзято, недоброжелательно изображена семья Стеши, особенно ее верующая мать. Не дает Павлу религия покоя.

Получается в образе героя разлад между высокими словами, которые существуют в одном измерении, как и Ветхий и Новый Завет в детстве, выученные Павкой «назубок», и повседневной жизнью в другом измерении, где в одно время можно было всыпать украдкой «попу» махру в тесто, а в другое время предвзято судить и злословить.

В Советском Союзе роман «Как закалялась сталь» издавался больше, чем «Война и мир» Л. Н. Толстого. Какое влияние оказывал? Читателей привлекала героика борьбы за Советскую власть, личность автора, но не особенно вдумывались в образ героя, ослепленные романтикой и парадигмой эпохи. Я и сам не замечал. Теперь заметил.

Накануне Светлого Христова Воскресения обратил внимание не только на литературный образ, но и на образ выдающегося литературного критика Виссариона Григорьевича Белинского. У меня имеются его «Избранные сочинения», приуроченные к столетию его рождения, с портретом, автографом и надписью «Чистая прибыль от первого издания поступит на устройство Народного дома имени В. Г. Белинского в гор. Чембаре Пензенской губернии». Значение критика для русской литературы, по-моему, убедительно изобразил Н. А. Некрасов в четырех стихотворных строчках:

«Белинский был особенно любим…
Молясь твоей многострадальной тени,
Учитель! перед именем твоим
Позволь смиренно преклонить колени!»

Но мне всегда казалась недостойной для такого авторитета в литературе его фраза из письма к Гоголю:

«А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу».

Можно объяснить подобную грубость страстным темпераментом критика. Он мог менять свои мнения на прямо противоположные. А его тонкий эстетический вкус страдал от приливов страсти. И. С. Тургенев рассказывал, как Белинский, который вначале восхищался стихотворениями А. С. Пушкина «Поэт и толпа», «Поэту», подверг их затем разгромной критике:

«Яростно он однажды при мне напал на отсутствующего, разумеется, Пушкина, за его два стиха «Поэту» и «Чернь» (первоначальное название стиха «Поэт и толпа – ред.):

«Ночной горшок тебе дороже:
Ты пищу в нем себе варишь!»

- и конечно, - твердил Белинский, сверкая глазами и бегая из угла в угол: - конечно, дороже. Я не для себя одного, а для своего семейства, я для другого бедняка на нем пищу варю – и прежде, чем любоваться красотой истукана, - будь он распрофидиасовский Аполлон, - мое право, моя обязанность накормить себя и своих, - на зло всяким негодующим баричам и виршеплетам».

Опять «сильное» выражение: Пушкин – «виршеплет»!

Зная эту его слабость Белинского, Н. В. Гоголь в ответном письме к критику советовал ему «вдумчиво прочесть» «Избранные места из переписки с друзьями», прежде чем делать окончательные выводы.
Когда Белинский подкрепил свое заключение, что русские «по натуре глубоко атеистический народ», грубостью относительно почесывания зада, он совершил «диалектический прыжок, характерный для атеизма, для которого, когда речь идет о религии, то все позволено.

Комментариев:

Вверх

Вверх