| |
Когда наступил момент прощания, я сказал ему: «До свидания, Чика!». Он бесстрастно посмотрел на меня маленьким, круглым, похожим на каплю столярного клея, глазом. Не взлетел, как обычно, на руку или плечо. Не стал топорщить зеленые перышки. Не затрещал, как сорока, выражая свое недовольство, не залился соловьем от избытка чувств. Не начал быстро летать между окном и книжными полками.
Так же отчужденно он вел себя, когда я вошел в его комнату первый раз. Хозяин попытался расшевелить попугайчика: он стал дергать своего Чику, надеясь, что тот свистящим шепотом произнесет «чика-чудак», но «чудак» злился, клевал его руку. Потом они помирились, и Чика изображал, как он любит своего благодетеля. Из вежливости я делал вид, что мне интересны «свершения» попугайчика, но больше разглядывал комнату, в которой мне предстояло жить во время отпуска. Вдоль всей боковой стены от пола до потолка тянулись книжные полки, плотно заставленные всевозможными изданиями. Полки были застеклены, и с обратной стороны стекол хозяин прикрепил репродукции картин известных русских и зарубежных художников. Глаз останавливался то на загадочной улыбке Моны Лизы, то созерцал «Гибель Помпеи», то отдыхал на широких просторах «Среди долины ровныя…». Кроме полок с книгами в комнате только и умещались не широкая тахта и перед окном небольшой стол, на котором, как прозрачный саркофаг, высился стеклянный стереофонический проигрыватель. В узком простенке между окном и входной дверью – опять книжные полки.
Я знал, что хозяин не в ладах с жизнью: занимался не тем, чем бы ему хотелось, в семье было скверно. Комната напоминала островок, на котором спасся ее хозяин, потерпевший кораблекрушение в большом океане жизни. Здесь, окруженный книгами, репродукциями картин великих мастеров, музыкой он проживал свои сокровенные минуты.
Свою «келью» он уступил мне на время отпуска. Я перенес недавно серьезную болезнь и нуждался в уединении.
Первые несколько дней вспоминаю как непрерывное засыпание. Просыпался с радостным чувством, что никуда не надо спешить, а, лежа на чистых простынях да под теплым одеялом, любоваться морозными узорами на оконном стекле. Попугай в это время как бы не существовал для меня, хотя жил в одной комнате со мной, дышал одним и тем же воздухом.
Но вот пришли дни, когда больше не спалось большую часть суток. Надоело валяться в постели. Казалось, можно перейти к более активному отдыху: запоем читать тома, которыми заполнены книжные полки, или посещать музеи старинного русского города. Однако книги сразу утомляли, хотя брал самые любимые или те, которые мне давно хотелось прочитать. Лень мешала ступить за порог дома. Исчезли ярко выраженные эмоции, как положительные, так и отрицательные. Вяло и равнодушно тянулись мысли. Такое настроение бывает в осеннюю распутицу, когда серый свет окутывает дома, деревья, лица, а под ногами – бурое месиво.
Мой хозяин, заметив мою вялость, дал мне совет, основанный на лично им разработанной теории.
- Положительные эмоции надо вырабатывать, сами они к тебе не придут, когда человеку перевалило за тридцать! Бери эмоции от музыки! Вспомни закон сохранения и превращения энергии. Музыка хранит в себе эмоции в спрессованном виде. Принимай ее как таблетки и скоро почувствуешь результат!
Кратко, но с гордостью сказав о достоинствах стереофонического проигрывателя, он поднял его тяжелую крышку и поставил пластинку. Оглушительный шум ударных инструментов заполнил комнату. Четкий, резкий звук отдавался в каждой мышце. Нехитрая музыка – гром барабанов – пробуждала древние слои подсознания, взывала к мужской силе и агрессивности. Сами собой всплывали в сознании строки:
Месяц плывет
Тих и спокоен
А юноша воин
На битву идет…
Как будто во много раз усиленная пульсация крови, как будто стук сердца, который отдается в ушах громовым эхом! Как неожиданно врывалась эта музыка в рассеянный северный свет, где очертания предметов размыты и за окном из трубы соседнего дома стелется расплывающимися кольцами.
Кончилось.
- Поставить еще что-нибудь? – спросил хозяин.
- Нет, спасибо и так принял солидную дозу!
Крышка захлопнулась. И вдруг из своей клетки вылетел попугайчик, сел на проигрыватель и начал долбить его своим клювиком. Поклевал-поклевал, затем быстро-быстро забегал по крышке, соскочил на стол и понесся вдоль электрофона. Остановится на минутку, клюнет в щель между крышкой и корпусом и мчится дальше. Забавно смотреть на него: как будто маленький, надутый человечек катается на коротких ножках.
- Что с ним? – спрашиваю.
- Чудак он! – отвечал хозяин. - Попугаи-самцы без самок долго не живут, а этот живет! Смотри, как он будет сердиться, если я начну отгонять его от проигрывателя.
И давай отталкивать попугая, а тот нахохлился, перья взъерошил, клюв широко открыл, так, что даже показался его острый, трепещущий язычок. Стал угрожающе трещать и пытался ущипнуть обидчика за лвдонь.
На следующий день я уже самостоятельно поставил пластинку с записью полонезов Шопена. Вскоре погрузился в свои мысли и припомнил, как недавно весной слушал пение соловьев. Май. Я стоял недалеко от древней каменной сельской церкви. Ее силуэт четко выделялся на фоне темно-синего неба, которое как бы специально распахнулось для парада звезд. В воздухе густо смешались запахи нежных, клейких листочков берез, уже довольно высокой травы, сырости от обилия воды, которая подступила к самой деревне и глухо шумела в темноте. Такой букет деревенской природы вызывал у меня, городского жителя непомерные ожидания: вот должны политься трели соловьев, как это описано у русских писателей прошлых столетий, которые во много раз усилят накал моих чувств. Однако послышались робкие, сухие звуки. И тишина. Нам, перекормленным усилителями, давай во все децибелы чтобы звон стоял на всю округу! А здесь – щелканье, тишина, опять щелканье, тишина.
Несмотря на разочарование, продолжал слушать, механически фиксируя щелканье, любуясь огромным небом. И вдруг первая трель, от которой дрожь прошла по всему телу. А потом салют из трелей, да каких! Защипало в глазах, и комок подкатился к горлу. Да, соловушка, какой ты мастер! Спасибо за изумительную майскую ночь!
Пока я предавался воспоминаниям, Чика вылетел из клетки, сел на настольную лампу рядом с проигрывателем и стал смотреть, как вращается диск. Я вдруг я осознаю, что он подсвистывает, вторя серебряным колокольчикам Шопена.
- Неужели, Чика, ты - меломан? Ну-ка сниму пластинку, увидим, что будет...
Захлопываю крышку. Попугайчик принимается бегать вокруг проигрывателя, яростно клюя его со всех сторон.
- Так, Чика, значит, ты - художественная натура! Что ж, поставлю тебе еще что-нибудь.
Достаю «Бранденбургские концерты» Баха. Чика сел на лампу, думаю, что ждет. Вот полилась торжественная, парадная мелодия. Смотрю, на Чику не действует. Посидел на лампе и улетел в клетку. Я снял пластинку и захлопнул проигрыватель. Попугайчик ни гу-гу и клюва не кажет.
У меня появилось хобби – изучать музыкальные вкусы Чики. Пришел к мнению, что ему нравились крайности: либо четкая, ритмичная современная музыка, особенно в исполнении электроинструментов, либо старинные фортепианные пьесы, родственные по духу полонезам Шопена. Концерты, симфонии, исполняемые большими оркестрами, ему были решительно не по душе. А в восторг приводила музыка, близкая к органическим ритмам и звукам природы, пению птиц, журчанию ручья.
Искусство сблизило нас, далеко отстоящих друг от друга на лестнице органической эволюции. Оно открыло двери сказочного царства, где люди и птицы разговаривают на общем языке. Чика, заслышав любимую мелодию, мгновенно оказывался на лампе, настраивался на исполнение – косил глазом на пластинку, топорщил и вновь укладывал перья, пробовал голос, а потом начинал самозабвенно подсвистывать. Я глядел на окна, скованные стужей, на холодный, зимний свет, на серое, затянутое тучами небо, переводил взгляд на трепещущий горячей жизнью комочек органической материи и чувствовал себя сильнее. На память приходили классические строки: «Мы еще повоюем, черт возьми!»
Прошло много-много лет. Я вновь приехал на девяностолетие хозяина Чики. Попугайчик давно ушел в мир иной. А его владелец передвигался с помощью клюшки. Все предметы в комнате, где когда-то жил Чика, постарели вместе с хозяином: шкафы с книгами потеряли свой блеск, копии картин за стеклами выдавали свой возраст, краски на ковре выцвели, а кресло потеряло свою устойчивость. Течение времени на все наложило свой грустный отпечаток.
Я застал хозяина квартиры сидящим в своем старом кресле. Он смотрел в окно на растущую перед домом березку. Ранней весной она еще не успела покрыться зеленой листвой. На ее ветках скакали воробьи, оживленно чирикая, повыше сидели синички, перебивая шум воробьев своим «пинь- пинь».
- Смотри, - сказал мне хозяин, - как воробьишки разыгрались! Я их кормлю, и они постоянно прилетают сюда покушать. А синичкам даю зимой по кусочку сала.
Его глаза, поблекшие с возрастом, словно помолодели, стали больше. Он улыбался.
- Наверно, они приняли тебя в свою компанию, - пошутил я, - раз облюбовали место перед твоим окном.
- Да, - рассмеялся он, - я провожу с ними много свободного времени. Даже голуби, эти члены Политбюро ЦК, не раздражают меня, как раньше. В моей душе мир и тишина.
Вскоре он умер. Смерть встретил во сне с улыбкой.
|
|
