Шел четвертый час беспросветного ноябрьского утра. Старик так продрог от холода, что заскулил, как щенок, срывающимся голосом. Но звуки, исходившие из его рта, не могли потеснить промозглый воздух глинобитной хатенки; они застаивались у него в горле, как студеная вода в срубе. Мысли у старика тоже как будто закоченели. Он продолжал лежать, замерзая все больше, и никак не мог сообразить, что же делать…

Помочь ему никто не мог. Недавно умерла жена. Да и женой ли она ему была? Сошлись в пожилых летах, детей не имели, и нажить их уже не могли. Готовила ли она ему? Нет, каждый харчился сам по себе, чем Бог пошлет. Обстирывала? Нет. И на работе, и дома, и по хозяйству его всегда видели в одних и тех же «шахтерках» (так в просторечии называют в Донбассе спецодежду горняков). И сейчас старик лежал в них же, привычно не ощущая грубую ткань одежды, ставшей от отложения грязи жесткой как брезент.

Откуда-то из глубины оцепеневшего мозга, как пузыри газа из пучины темного осеннего болота, вяло всплыло воспоминание, когда в молодости он целую ночь просидел на каком-то железнодорожном полустанке с незнакомым человеком. Сквозь дощатые стенки станционного здания прорывались колючие иглы снега, так что весь пол к утру покрылся толстым белым покровом. Лампочка под потолком то и дело гасла, а кругом, на много верст, раскинулась глухая степь, в которой, поговаривали, водились волки. Он и еще какой-то опоздавший на поезд гражданин, не говоря друг другу ни слова, уселись на узкой деревянной скамейке и, передавая тепло своих тел, держались вместе всю длинную зимнюю ночь. Почему-то у них не возникло взаимного интереса или симпатии, так и разошлись незнакомцами. Единственное, что соединило их на какой-то момент, желание не замерзнуть поодиночке.

Так и сошелся со своей сожительницей. Они держались друг друга, но каждый жил своей жизнью.

Старик вставал на заре, втискивал свое костлявое тело в заскорузлые «шахтерки», собирал хлеб да луковицы в «тормозок» (шахтерский обед) и, нагнувшись, выбирался из своей халупы. Слепил он ее сразу после войны наспех, с маленькими оконцами и узкой, низкой дверью. Пожалуй, единственным удобством в ней являлась печь, хотя и небольшая, но теплая.

Прежде чем, как говорят в Донбассе, «побежать» на шахту, старик бросал радостный взгляд на новый свой дом, который он строил медленно и основательно уже несколько лет. У него сразу поднималось настроение при виде стен из прочных, просмоленных железнодорожных шпал, больших окон с голубыми наличниками, высокой крыши, крытой железом. Его будущее вырисовывалось все явственнее. Внутренний взор его опережал время. Он видел себя в комнатах, с коврами и обставленных мягкой мебелью, одетого в теплую и чистую одежду, защищенного от холода, обеспеченного до последнего вздоха пенсией и солидной суммой, припрятанной в платяном шкафу. Ради этого надежного будущего старик «бежал», на шахту, хотя вышел на пенсию и мог бы доживать свой век не так блестяще, как в мечтах, но без напряженных хлопот, которых требовало достижение его идеала.  Даже путь на шахту не освобождал забот. Упорный труженик совсем не замечал обаяния утра в этой некогда «дикой», а теперь надежно обжитой людьми степи. Его не волновал размах горизонта, еще не заслоненного многоэтажными монстрами, торжественное шествие солнца, которое входит в степь как Сулейман Великолепный в тронный зал. А обоняние не улавливало, как поутру к обычным запахам угля и садовых цветов ветер добавлял пришедшие откуда-то издалека, может быть, из прошлого, аромат прадавней полыни и прадавнего чебреца. Старик устремлялся к кучам мусора, которые жители поселка вывозили на балку, что рядом с шахтой, обследовал нет ли чего нужного, что можно взять на обратном пути.

И на шахте его цепкий глаз примечал, что из списанного имущества можно приспособить для нового дома, благо, для слесарной надобности ему приходилось обходить почти весь шахтный двор. Когда бригада ремонтников усаживалась в перерыве, чтобы перекусить, старик сначала, как муравей, тащил в укромное место свои находки, а потом уже присоединялся к остальным.  «Ребята», как называли себя члены бригады, уже обычно приканчивали свои «тормозки». Толстогубый, круглолицый Диденко, у которого щеки краснели, как наливные яблочки, несмотря на пятидесятилетний возраст, греясь, как толстый кот, на теплом солнышке, лениво шутил:

–  Ну, дед, точно Зимний Дворец построишь!

«Ребята» лениво и вольготно «ржали».  «Деда» они считали трудягой, а он, глядя на их чумазые физиономии, которые светились теплотой и искренним сочувствием к нему, смущался, неуклюже махал рукой и принимался грызть свою луковицу.

Двор встречал хозяина визгом изголодавшихся поросят. У жены имелось свое отдельное хозяйство: она выращивала зелень и торговала ею на рынке, а также подпольно гнала самогон. Деньги они копили по отдельности, каждый прятал свои сбережения в собственном платяном шкафу. Правда, два шкафа, или как их в Донбассе называют «шифоньеры», стояли рядом у задней стены халупы, но на одном и на другом висело по массивному замку.

Придя домой, старик бросал взгляд через узенькое окошко на свой «шифоньер», проверяя закрыт ли он. Затем кормил поросят, прикидывая в уме, за сколько их продаст ближайшей осенью, и только потом съедал обед из пустой картошки, сваренной на несколько дней вперед в большом чугунке. Если жена готовила себе еду незадолго до его прихода, и печь еще оставалась теплой, то он разогревал картошку, а чаще ел ее холодную.

После обеда старик до глубоких сумерек хлопотал вокруг нового дома. Лишь иногда летом, когда донецкое небо дышало жаром, словно хорошая мартеновская печь, загоняя всех в тень, вечный труженик позволял себе передохнуть. Он, совсем как Диденко, лениво разваливался в «шахтерках» на деревянном крыльце нового дома и, подложив руки под голову, блаженно посматривал на проходящих соседей. Ему казалось, что все по-хорошему завидуют ему. С близкими знакомыми перебрасывался парой фраз. Кивая на предмет своих трудов, со счастливой улыбкой говорил: «Эх, поживу!»

Оставалось настелить полы из хорошо отшлифованных досок, сложить печь из давно приготовленных кирпичей, аккуратно сложенных под навесом у дома. Радостный вид старика стал вызывать у сожительницы подозрение, что он перегнал ее по сумме накоплений. В обычную старческую бессонницу вклинивался страх: а вдруг дед почувствует себя настолько независимым, что один переселится в новый дом, ее выгонит, а возьмет жену моложе ее.

Неожиданно для себя она поделилась своими опасениями с соседом Зуевым, а тот не пропускал мимо ушей информацию, пригодную для проворачивания пакостных делишек. Константину Михайловичу стукнуло семьдесят, но следовало сложить четыре человека, таких как старик, чтобы получить одного Зуева. Осанистый и брюхатый, он казался вылитым начальником, хотя всю жизнь служил «на побегушках»: продавал газированную воду, железнодорожные билеты, старался пристроиться там, где можно получить хотя бы небольшой «калым». Говорили о нем разное: будто бы спасаясь от фронта, отрубил три пальца на левой руке, потом эвакуировался на Урал, бросив в горячке сборов на произвол судьбы парализованную мать. Она умерла одна-одиношенька от голода и холода, и чужие люди даже не стали хоронить разлагающийся труп, а вытащили вместе с кроватью на свалку. А сын в тесно набитом вагоне, все дальше уходившем на восток, сокрушался лицемерно, что не мог взять с собой больную матушку.

Жена старика знала ему действительную цену – он являлся одним из ее постоянных клиентов, которым она сбывала по дешевке самогон. И на этот раз Зуев, увидев ее во дворе, показал на пальцах, что ему нужен литр «бормотухи». Старуха спустилась в прохладный погреб, нацедила из трехлитровой банки полный «огнетушитель» мутной жидкости и понесла товар в тень сливы, росшей на меже между двумя участками или «планами», как называют их местные жители. Прежде чем отдать мятые рубли, Константин Михайлович глотнул изрядную дозу прямо «из горла» и довольно крякнул:

–  Хороша! Умеешь же ты гнать чертовку!

Старуха молча смотрела на его руку с рублями. Зуев не торопился отдавать их, наслаждаясь ее нетерпением. Он хватил еще глоток, еще раз крякнул, чувствуя, как легкая волна хмеля как будто приподнимает его вверх. Глаза затянуло прозрачным туманом, и ему стало казаться, что изборожденное морщинами лицо соседки расправило свои складки, как сухофрукты, сваренные в компоте.

– Давай лучше я тебе в другой раз все деньги отдам, – все больше пьянея, измывался над соседкой Зуев. – У вас и так денег навалом, вон какую домину отгрохали!

–  Так ведь это дедова хата. Он меня туда не пустит, другую себе приведет, молодую! Вот у кого много денег! – зачастила старуха, стараясь разжалобить пьянеющего человека.

– А сколько?

–  А кто ж его знает? Он прячет от меня деньги в шифоньере. Ничего от него не добьешься! А на шифоньере – замок!

Зуев хлебнул еще, потом величаво протянул мятые, потрепанные рублевки.

  Я тебе, Петровна, плохого не посоветую. Ты же можешь, как жена, поинтересоваться деньгами мужа. У тебя же племянничек – слесарь, на все руки мастер. Покумекайте, чего там да как…

Заметив, что мутные, как у вареной рыбы, зрачки собеседницы сделались прозрачнее, Константин Михайлович поздравил себя втайне с ловким ходом в интриге. В самом деле, он затронул очень чувствительное место в душе старухи. До того, как сойтись с «дедом», она жила в семье сестры, которая имела свой дом в соседнем поселке. Племянник, когда, его привезли из родильного дома, спал в смежной с тетей комнате, и на его плач чаще к нему вставала она, чтобы покачать люльку или поменять пеленки. Мама принадлежала к разряду тех спартанских женщин, которые считали: «Поплачет – перестанет!». И если засыпала, то только гром орудий мог ее пробудить. Как самое драгоценное воспоминание, хранила в душе тетка тот случай, когда малыш в темноте однажды назвал ее «мамой». Вот и совсем недавно она, сидя за общим столом на «гулянке» после возвращения племянника из армии, сияя от счастья, в который раз в жизни при ироническом молчании сестры и ее мужа, рассказала собравшимся эту историю. Ее любимец – широкоплечий, высокий парень, уже прилично выпивший, потянулся к ней через стол и, осторожно похлопывая громадной лапищей по ее костлявому плечу, заверил:

– Теперь, тетенька, на старости лет ничего не бойся!

После беседы с Зуевым старуха отправилась навестить племянника. Идти пришлось недалеко: пересечь неширокую балку и обогнуть лесопосадку. По пути она передохнула у дикорастущих абрикос, сплошь усеянных желтеющими плодами. Поглядев на них, вспомнила послевоенные годы, когда абрикосы не успевали даже порозоветь, как были съедаемы окрестной детворой. Пришлось ей повидать всякого в жизни, и теперь в старости ее сознание по малейшему поводу осаждали страхи.

«Дед» не делал ей ничего плохого, но он становился все независимее. Когда они когда-то «сходились», старуха настояла, чтобы каждый был сам по себе. А теперь то и дело думалось: а что, если он, достроит новый дом и вовсе пожелает избавиться от нее?

Занятая такого рода мыслями вступила она на длинную улицу, состоящую из глинобитных и кирпичных одноэтажных строений. Здесь находился дом сестры, выделявшийся среди прочих высотой и обширностью крыши. За время после ее последнего посещения хозяева успели поменять старые деревянные ворота на новые – металлические. Совсем недавно их окрасили в ярко-голубой цвет.  Старуха остановилась перед небольшой дверцей, врезанной в боковую часть ворот, повернула фигурную ручку и попыталась открыть калитку. Она не открылась. Тут только гостья заметила две надписи «Во дворе злая собака» и ниже «Звоните!» Она нажала на кнопку, через мгновение что-то щелкнуло, и дверца широко открылась. Едва старая женщина перенесла через порог правую ногу, как ее оглушила торжественная увертюра к фильму о Шерлоке Холмсе в сопровождении грозного баса дворового пса. За сим наступила мертвая тишина, и гостья услышала хохот племянника, который приговаривал в паузах между взрывами смеха:

– Ну, как тетя, сила, а?

Его голова высовывалась из-под старого «Москвича». Насмеявшись всласть, племянник вылез из-под машины, взял в руки небольшой аппарат, похожий на тот, что носят постовые милиционеры, и принялся хвастать:

– У меня, тетя, как в наших посольствах за рубежом. Смотрите, это пульт дистанционного управления. Нажимаю кнопочку, и дверца сама закрывается! Сила, а?

Старуха подергала туда-сюда ручку, но не смогла открыть дверь.

 –  Подожди, тетя, еще немного, – продолжал ее любимец, – я это барахло (он кивнул на «Москвич») отремонтирую, продам и куплю новый «Жигуль».

 – Мой дед тоже скоро машину купит, – перевела разговор на свое тетя, – только сразу «Волгу».

И она недобро засмеялась.

– Что у него так много денег? – с завистью спросил владелец старого «Москвича».

– Точно не знаю сколько. Он их от меня прячет.

– А ты, тетя, подсмотри-и-и.

– У него такой замок висит на шифоньере! Вот если бы ты помог… – как бы в шутку ответила старуха и испытующе взглянула на своего любимца.

– Это мы мигом, тетенька, – гримасничая, заверил тот. – Так, какой у него висит замо-о-очек?

Тетя показала на руках размеры замка.

– Иди отдыхать, – заметив, что старуха устала, – сказал племянник, – а завтра, когда дед побежит на шахту, я буду, как штык, на месте.

И он сдержал слово. Старуха издалека заметила, как победно шествует он, как выгодно подчеркивают его мужественную стать дорогие импортные джинсы и модная курточка. И просто залюбовалась им, когда он у калитки, четко печатая шаг, лихо отдал ей честь.

Ему пришлось нагнуться и сжаться, чтобы протиснуться в халупу. Здесь тоже племянник, как ливанский кедр, чуть не упирался головой в давно небеленый потолок. Он открыл шикарный кейс «Ви Ай Пи», вытащил и аккуратно разложил на пожухнувшей от времени табуретке необходимые инструменты – набор ключей, напильник, плоскогубцы.

 –  Надо, чтобы деду и в голову не пришло, что в его шифоньер кто-то лазил, – изрек слесарь «золотые руки» и подмигнул старухе. 

Он подобрал ключ, легко повернул его, и дедов огромный замок-мастодонт с хрипом освободил дужку от могучего захвата. Племянник вытащил его из петель, широко распахнул дверцу и театральным жестом пригласил тетю смотреть, нарочно ломая язык:

– Просю!

– Умничек ты, Петенька!

 Старуха пошарила глазами по полкам. Три из них были пусты, а на четвертой она с изумлением заметила несколько рулонов туалетной бумаги. В совместной ветхой, деревянной уборной «дед» всегда вешал на гвоздик газету, которую, кстати, не покупал, а приносил с работы: в нарядной шахты кто-нибудь из «ребят» обязательно оставлял после прочтения многотиражку. Рядом с рулоном лежал сверток. Старуха цапнула его – там оказались импортные арабские трусы из белого хлопка, а ее супруг всегда носил траурные семейные трусы из черного сатина. Для нее не оставалось и тени сомнений: да, дед готовил себя к молодой. Увы, старик, на свою беду, не рассказал ей, как Диденко в день его рождения подшутил над ним. После поздравления бригадира Диденко под дружный гогот «ребят» разложил перед ним эти рулоны – по одному на каждое десятилетие, а затем протянул сверток, говоря:

– Ну, дед, в своем «зимнем дворце» ты должен вытирать одно место только такой бумагой и надевать только такие трусы!

Когда старик, опоясанный рулонами, как пулеметной лентой, вернулся домой, его сожительница находилась у сестры. Он сунул их в шкаф, считая переводом денег пользование этой бумагой, если вдоволь газет. А белые трусы, что из них получится, если надеть их под грязные «шахтерки»?

– Твой дед – прямо Рокфеллер, – иронически прокомментировал племянник. Он был явно разочарован: результаты не оправдали затраченных им сил и времени.

Тетя растерянно посмотрела на него и выдвинула нижний ящик для обуви. Оба ахнули и присели на корточки. На дне ящика лежали девять толстых пачек, завернутых в туалетную бумагу. На восьми из них старик коряво вывел «1000», а на одной – «500».

  А ты говорил «портфелер»! – укоризненно протянула старуха после того, как подсчитала, что у нее на 500 рублей меньше.

– Портфель будь здоров! – криво усмехнулся племянник. – Только зачем деду столько денег? Все равно помирать скоро. Поделился бы с теми, кому они позарез нужны…

– Ладно, хватит, закрывая, скомандовала тетя, а то неровен час, хозяин вернется.

Слесарь «золотые руки» сглотнул слюну, затем, как бы проснувшись, несколькими умелыми движениями водворил все на свое место. Старуха проводила его до деревянной, покосившейся калитки, а потом долго смотрела ему вслед, пока он не скрылся за крайним домом улицы.

После всего увиденного в шкафу мысль о вероломстве сожителя завладела ее сознанием и повергла ее в состояние панической беспомощности.  Одинокая старость казалась ей неминуемой. Из состояния оцепенения ее вывел голос Зуева:

– Петровна-а-а!

Константин Михайлович видел, как приходил и уходил племянник, и ему не терпелось, как он говорил «пососать информацию». Догадавшись, что соседка прислушалась к его совету, он без обиняков приступил к делу:

– Сколько? – спросил он, тесня собеседницу пухлым животом.

– Восемь с половиной тысяч, – выдохнула та, застигнутая врасплох, и, торопливо оглянувшись, добавила:

– Лежат, в бумажечку завернутые…

– Да он просто куркуль, – с насмешкой протянул Зуев. – Надо бы его раскулачить!

По неспокойному поведению старухи он понял, что ее можно подбить на пакость, и эта мысль заранее веселила его.

– Как же раскулачишь! Деньги его, законные…

– А давай поспорим, что сам мне принесет 500 рублей!

В глазах у Зуева забегали озорные огоньки.

Старуха, распустив губы, уставилась на него. Замысел уравнять сбережения старика со своими заначками соблазнял ее, но она знала, как опасно иметь дело с соседом.

– Да ты не бойся, мы поделимся поровну, – стал убеждать ее Константин Михайлович. – Только ты поможешь мне немножко.

– Как же?

– Будешь свидетельницей. Подтвердишь то, что я скажу.

Его собеседница ненадолго задумалась. Получить задаром 250 рублей и обойти деда в сбережениях, да еще наказать его за вероломство… Одни козырные карты…

– А ты не обманешь?

– Что ты, Петровна! – ласково-укоризненно запел Константин Михайлович. В этот момент он испытывал почти нежное чувство к своей жертве. – Когда я кого обманывал?

Старуха зыркнула на него: знала, ох, как знала она его лицемерие, но соблазн попридержать деда был слишком велик.

– Ладно, – сказала она, тряхнув головой, – только не обижай беззащитную женщину!

Зуева охватила эйфория.

–  По рукам, Петровна! А теперь поставь-ка мне могорыч. У меня ни копейки в кармане, а душа просит. Тащи, Петровна, для вдохновения, не пожалеешь.

 В тот сентябрьский день ничто не предвещало неприятностей. Стояло благостное бабье лето, щедрое в Донбассе на тепло. Придя домой, старик не стал обедать, а сразу прилег на крылечке погреть старые кости. Плавно прилетела откуда-то сверкающая паутинка и опустилась ему на грудь. Сквозь полуприкрытые веки виделась в огороде у Зуева огромная тыква, которая расплывалась как желтое солнце, когда веки смыкались плотнее. Чьи-то толстые ноги перекрыли свечение тыквы. Старик лениво открыл глаза, но затем вскочил, как по воинской команде. На меже стояла жена Зуева – дебелая бабка, с закатанными по локоть рукавами легкого платья.

– Сосед, – позвала она, – иди сюда.

Тот помедлил, но потом неуверенно двинулся к ней. Несколько лет назад его поросенок заскочил к соседям, вышел скандал, уж как Зуиха «чертовала» его, после чего они не разговаривали и не здоровались. Пока шел, думал, что, наверное, жена соседа одумалась, и теперь отношения наладятся.

Действительно, она заговорила в миролюбивом тоне:

– Сосед, а чего это мы с тобой ругаемся?

Старик молчал, ожидая, что она скажет дальше. Вдруг соседка размахнулась и закатила ему пощечину. Ему будто крапивой лицо обожгло. Он чуть не упал и в растерянности подался назад. Поседевшая в уличных скандалах амазонка сделала рывок вперед и отвела свою длань для очередного удара. Тут у старика сработал инстинкт самозащиты: он выставил руки вперед и несильно толкнул бабку в грудь. К его удивлению, та завалилась на спину и завыла что есть мочи:

– Спаси-и-те! Убива-а-ют!

Как из-под земли вырос Константин Михайлович. На левой его руке красовалась повязка народного дружинника. Крепко схватив старика за обе руки, он начальственно гаркнул:

– Прекратить хулиганство!

Пострадавшая перешла на жалобные стенания.

– Как ты осмелился избивать беззащитную женщину? – продолжал возмущенно народный дружинник.

– Ох, не могу подняться, – стонала его жена. – Костя, он, гад, сломал мне позвоночник!

Зуев отпустил руки старика, приказав «Стой! Не уходи!» и принялся картинно поднимать супругу. При каждом движении та издавала жалобные крики. Он пытался усадить ее, а она с воплем падала на спину:

– Ой, не могу. Спина раскалывается. Ой, убил меня этот паразит навсегда.

В первый момент, когда бабка повалилась на спину, наш герой ощутил нечто вроде торжества: не будет в следующий раз распускать руки. Но появление ее мужа с повязкой дружинника и последовавшее затем представление, которому он не знал, верить или нет, наполнили его сердце тревогой.  «Зачем я с ней связался? – лихорадочно думал он. – Надо было сразу уйти. Что теперь делать?»

И старался во всем угодить Зуеву. Тот заставил его принести носилки, уложить на нее мнимую пострадавшую. Затем они вдвоем отнесли ее в дом соседа.

Константин Михайлович не торопился наносить решительный удар. Он видел, как паникует старик, и сладострастно выбирал момент. Его так и распирало от сдерживаемого смеха, когда он слышал за спиной натужное кряхтенье соседа, еле-еле тащившего носилки. «Битый небитого везет» – так и хотелось сказать ему. Он поздравлял про себя жену с удачно разыгранным спектаклем и продумывал детали, как обвести соседей вокруг пальца.

Пострадавшую внесли в самую большую комнату в зуевском доме, которую называли «залом», и расположили на широком диване. Константин Михайлович, хотя и любил прикладываться к бутылке, но не пропивался, и у него все было «как у людей»: ковры на стенах и на полу, чехословацкая люстра и хрусталь в буфете. Старуха вошла вслед за ним и стала прикидывать, что сколько стоит.

Рядом с хрустальными стаканами на полке в буфете помещался деревянный ларчик с инкрустацией. Зуев открыл его, вытащил оттуда удостоверение дружинника в красной обложке и поднес почти вплотную к глазам старика.

 – Вот официальный документ, – торжественно заявил он. – Я задержал тебя как официальное лицо на месте преступления. Теперь, как положено, должен вызвать врача, чтобы он снял побои, и тебе, дед, будет крышка. За избиение женщины знаешь, что полагается? Тем более, что ты ее инвалидом сделал!

Обвиняемый весь сжался. Мордатая физиономия Зуева на фотокарточке в удостоверении гипнотизировала его. Наконец, он проблеял умоляюще:

– Так она же сама меня первой ударила…

– Я этого не видел! – быстро парировал Константин Михайлович. – Я видел, что ты ее швырнул на землю. Так что дед не бреши!

– Я не брешу, – застонал старик. – Пусть она сама скажет! И всем телом повернулся к дивану.

– Ой, ой, ой, – залилась слезами жена Зуева, –   ей богу, брешет он, не трогала я его и пальчиком.

– Нехорошо, дед, брехать, – вставил свое веское слово дружинник. – Ты знаешь, что бывает за ложные показания?

Старик начал судорожно хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. В поисках поддержки он протянул руки к сожительнице:

– Петровна, ты же, наверно, видела, как было дело…

– Ничего я не видела! – дернулась старуха. – Я видела, как ты толкнул, и человек упал.

У ее мужа от этих ее слов потекли из глаз слезы.   «Ишь ты, молодой захотел! – мстительно подумала она и подавила в своем сердце жалость.

– Та-а-ак, – угрожающе протянул Зуев, – я вижу, дед, с тобой каши не сваришь. Сейчас же сяду писать заявление в милицию, а потом пойду за врачом.

– Не надо, соседушка! Давай, как-нибудь мирно поладим, – растерянно попросил старик, убежденный в безвыходности своего положения.

– Хм, миром говоришь? Я, дед, человек не злой. Мне бабу теперь лечить надо. Ты ее серьезно покалечил. – Константин Михайлович поднял глаза к потолку, как бы что-то подсчитывая. – Тут не меньше тысячи надо ухлопать!

– Тыщи! Где я столько возьму? – закричал бедный сосед, мешая притворство с истинным отчаянием, что предстоит отстегнуть такую сумму.

– Дед, – запел Зуев иронически поглядывая на свою жертву, – я знаю, что ты небогатый, но зачем ты мою бабу покалечил? Ты хочешь, чтобы я ее лечил за свой счет?

– Ох и нахалюга! – послышалось с дивана. – Нечего, Костик с ним разговаривать! Садись и пиши!

Старик отрешенно махнул рукой с таким видом, как будто говорил: «Ешьте меня комары и мухи» и уставился взглядом в пол.

Константин Михайлович понял, что выбить из него тысячу будет накладным делом, а он любил проворачивать свои каверзы без особого напряжения. Поэтому подошел с другой стороны:

– Послушай, дед, сажать тебя в тюрьму я не хочу. Ведь тебе не меньше пяти лет дадут! – Заметив, что по лицу соседа вновь прошла волна беспокойства, перешел на доверительный тон. – Но совесть у тебя есть или нет? Последний раз по-соседски, как человеку говорю: ладно, не можешь тысячу, давай пятьсот. Если ты скажешь, что таких денег у тебя нет, – голос Зуева зазвучал жестче, – то ты меня доведешь, и я ни на что не посмотрю. Соглашайся скорее, пока я не передумал!

– Костик, ты перед этим гадом ползучим унижаешься! – негодующе заревела мнимая пострадавшая. – Что ты за мужик! Садись, пиши сейчас же заявление!

– Не надо! Не надо! Я сейчас! – торопливо стал умолять старик и выскочил за дверь. Его так запугали, что мысль, что он должен отдать не тысячу, а пятьсот рублей и избежать суда устроила его в состоянии аффекта. Он ни за что бы ни пожертвовал такую сумму, находясь в обычном расположении ума. Константин Михайлович рассчитал верно. Минут через десять старик, запыхавшись, бросил на стол перед соседом пачку денег, завернутую в туалетную бумагу, на которой была выведена цифра пятьсот. Где-то по пути он зацепился и располосовал рукав. Худой, с серой щетиной на щеках, в черных засаленных «шахтерках», он смотрелся среди ковров и хрусталя как кошачий кал, оставленный шкодливым животным. И все эти ковры и хрустали на законном основании отнимали у него пачку денег.

– Вот это по-соседски, – заговорил глумливо Зуев, схватил деньги и быстро спрятал их в карман, заметив, как у старухи посинели зрачки. – Я даже не считаю – так я тебе верю. Живи, дед, теперь спокойно, тюрьма без тебя обойдется!

Старик затравленно проследил, как деньги исчезли со стола, развернулся и стремглав вылетел за дверь. Оставшиеся в доме видели, как он засеменил к своей халупе, со страхом оглядываясь назад, как будто ожидая погони.

– Михалыч, давай поделимся! – с заискивающей улыбкой предложила старуха, не дождавшись, пока старик скроется с глаз.

– А этого хотела? – выпалила жена Зуева и скрутила ей кукиш. От негодования она привстала на диване.

– Ты лежи, если покалеченная, – прикрикнул на нее супруг. – Петровна заслужила! – и он незаметно для старухи подмигнул жене. – Не волнуйся пятьсот рублей пойдут на твое лечение. А Петровне я дам из своих денег.

Он порылся в карманах, вытащил металлический рубль и сунул его соседке.

Та с недоумением посмотрела сначала на монету, потом на дарителя. Лицо ее исказилось от гнева. Она широко открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то злое, но в этот самый момент ей пришло в голову мысль о невозможности что-либо требовать в ее положении. Она постояла несколько мгновений с возмущенным лицом, затем с шумом выдохнула воздух, кожа на щеках ее обвисла и собралась в глубокие морщины и по ним потекли мутные слезы.

– Бог тебя накажет, сосед, ох, как накажет! Увидишь, как накажет!

– Испугала, ой как испугала, шлендра неумытая! – заворчала мнимая пострадавшая на диване.

– Ты даешь, Петровна! – развел руками Константин Михайлович. – С таким отжившим сознанием живешь в наше время! Бога уже давно отменили. Да и если бы он был, он бы тебя наказал! Ты, ты дала ложные показания и еще деньги хочешь отобрать у больной! Тебя бы бог посадил в кипящую смолу! Так что заткнись и пиляй по холодку!

Уходя, старуха слушала за спиной оскорбительный смех хозяев.

Старик так и не узнал об этих отвратительных подробностях. Поведение его сожительницы показалось ему подозрительным. Но единственное, что он понял, что в этом мире ему не на кого надеяться и начал избегать ее в такой же степени, как и Зуевых. Чтобы меньше встречаться со своей половиной, переселился, пока стоял теплый сентябрь в недостроенный дом.

Вот когда старуха узнала тоску отчуждения. Увидит соседей – те смеются ей прямо в глаза. Константин Михайлович для виду повозил несколько дней свою супругу в инвалидной коляске, которую одолжил у собутыльников. А старухе передавали, что в их кругу, изрядно выпив, он каждый раз с новыми подробностями повествовал, как он одурачил ее. Все внутри у нее бурлило, когда она слышала об этом, да что теперь поделаешь – на чужой роток не накинешь платок! Иногда ей казалось, что и до старика дошли эти слухи. Иначе, разве бы он прятался от нее?

В одну из октябрьских ночей старуха долго не могла уснуть. Луна, хотя еще и не стала полной, однако светила так ярко, что, казалось, повисла у окна. Лунный свет как будто давил ей на грудь, мешая дышать, наполняя сердце невыносимой печалью. У кого-то из соседей тоскливо завыла собака. «К смерти» – автоматически отметила про себя одинокая женщина. Она поднялась и задернул на окне занавески. Но медный свет луны, пронизывая тонкую ткань. Начался приступ чудовищной тошноты. Печень словно к горлу подступила. Старуха подумала, что сейчас умрет. Она ожидала прихода смерти несколько раз за ночь, но костлявая не являлась, отдавая ее во власть неведомой болезни, терзавшей тело.  Страдалица хотела пить, она пыталась звать старика, однако из ее горла вылетал слабый хрип.  Сколько раз она обращалась с молитвой к Богу, чтобы он за какой-нибудь надобностью оказался в халупе, но тот не появлялся. И чем больше мучили ее приступы, тем яростнее ненавидела она его.

Уже солнце подходило к зениту. Старуха, едва шевеля покрытыми густым белым налетом губами, прокляла небо и землю. Вдруг, как манна небесная, возник в пролете двери племянник. Она сначала подумала, что ей мерещится. Нет, нагнувшись, в хату пролезал ее любимый мальчик, украшая бедное жилище болящей блеском модной одежды и обаянием цветущей молодости. Будь тетя чуть-чуть суеверней, она приняла бы его за ангела, ниспосланного ей с небес в минуту испытаний.

 – Сыночек, – едва слышно прошептала она, – мне худо. Дай мне водички.

Молодому человеку стало не по себе, когда он увидел осунувшееся лицо тети. Но недавно демобилизованный солдат не привык терять время: он быстро зачерпнул алюминиевой кружкой воды из ведра, стоявшего в углу на табуретке, осторожно приподнял голову больной и принялся вливать влагу в ее полуоткрытый рот. Лицо старухи покрылось влажной испариной, а из глаз потекли слезы.

– Сыночек, – зашептала она умоляюще, – я здесь одна, Возьми меня к себе.

Племянник ответил не сразу. Хотя раньше бодро обещал престарелой родственнице защиту и опору на старости лет, но не предвидел возможности, что ее придется забирать к себе. Тем более, в таком состоянии.

Тетя вцепилось в его руку, как будто боялась, что он вот-вот уйдет, и лихорадочно дрожа, продолжала умолять:

– Возьми, сынок. Я тебе в завещании отпишу восемь тысяч. Они у меня здесь.

Молодой человек бросил быстрый взгляд на ее почерневшее от страданий лицо и решился:

– Не бери в голову, тетя. Все будет путем. Я приехал на машине и сейчас же заберу тебя.

– Деньги в моем шифоньере, – со вздохом прошептала старуха. Она сняла с шеи замусоленную веревочку с ключом и подала ее племяннику.

– Айн момент, – энергично произнес тот, выскочил из халупы и вскоре вернулся с кейсом. В него он аккуратно по тысяче сложил деньги, которые лежали вповалку в полиэтиленовом мешке. Затем не закрывая кейс, с улыбочкой посмотрел на больную, помедлил и, наконец, спросил с этакой шутливой лихостью:

– А эти? – и кивнул головой на шкаф старика.

В тусклых, глубоко ввалившихся глазах старухи вспыхнули мстительные огоньки.

–  Бери, сынок, пока его нет. Он свое отжил, а тебе нужно…

Племянник достал из кейса ключ, который он предусмотрительно захватил, собираясь проведать тетю…и деньги старика и старухи наконец-то соединились, когда сожительство перестала существовать.

Константин Михайлович успел «засечь», как племянник нес тетю на руках к машине.

 – Гляди! – он дернул свою жену за рукав, и оба прилипли к оконному стеклу.

– Этот малый, видно, еще тот жучок! – прокомментировал Зуев, наблюдая, как племянник старательно усаживает тетю на заднее сиденье «Москвича». – Не может быть, чтобы он корячился за просто так. Не иначе, как хочет прикарманить деньги самогонные.

Он принялся терпеливо высматривать соседа. Тот появился где-то ближе к вечеру, как муравей, нагруженный добычей. В своих неизменных черных «шахтерках», низко нагнув голову от усилия, он катил впереди себя тачку на высоких колесах, на которой стояли банки с краской и лежала пара просмоленных шпал. Константин Михайлович высунулся из-за калитки и, кривляясь, закричал дурным голосом:

– Э-э, дед, отстаешь ты от своей бабы! Машина твоя из моды вышла! А бабу твою, как порядочную, на руках понесли и в «Москвиче» увезли.

Старик даже голову не поднял, молчком закатил тачку во двор и спрятался за дом. Зуев зло рассмеялся, сплюнул в сердцах оттого, что не удалось довести до конца розыгрыш и отправился добывать свой любимый напиток.

Увидев, что бдительный сосед ушел, старик прожогом метнулся в халупу. Его замок висел на своем месте. Он облегченно вздохнул и перевел взгляд на старухину постель. Там все свидетельствовало о поспешном уходе.  Потрепанное шерстяное одеяло лежало комком на нечистом, плоском, как блин, матраце. Простынями хозяйка не часто пользовалась. Старик так натрудился, что не мог думать ни о старухе, ни даже о деньгах. В чем был, в том и повалился на свою кровать и крепко уснул.

Через две недели почтальон принес пенсию. Старик коряво вывел свою фамилию в ведомости, убедился, щупая каждую бумажку, что его не обманули и выдали полностью причитавшиеся ему сто рублей, затем собрался, как всегда, отложить часть суммы в загашник. Он выдвинул пустой ящик и оцепенел. Потом, словно не веря своим глазам, обшарил ящик руками, продул все щели, даже те, куда не сунуть и рублевку. Наконец, измученное сознание допустило мысль, что деньги исчезли. Сидя на полу, старик начал раскачиваться из стороны в сторону и стонать, как от невыносимой физической боли.

Постепенно стенания сменялись членораздельными звуками. Можно было разобрать, что он, как заклинания, произнес несколько раз:

– Она должна знать! Она должна знать! Она должна знать!

Встал на ноги и, покачиваясь, как пьяный, направился в дом сестры сожительницы, моля о чуде, чтобы деньги неожиданно и легко нашлись.

Калитку ему открыл племянник, на этот раз отключивший торжественную музыку. Не было видно и пса, наверное, его перевели за дом. У веранды на длинной деревянной скамье со строгими сосредоточенными лицами безмолвно сидели рядком сестра старухи, ее муж и еще какие-то пожилые родственницы.

– Мне Петровну надо, – робко попросил старик, обращаясь ко всем сразу.

– Тсс, – поднесла палец к губам одна из родственниц, старушка в черном платке, – она умирает…

– Мне ее спросить надо! – Старик умоляюще сложил руки на груди.

– Она тебе не ответит, – произнесла тихо та же родственница, – она уже без сознания.

– Как? – воскликнул несчастный с отчаянием. – А кто мне скажет, где мои восемь тысяч?

– На том свете, дед, спросишь, – с издевкой бросил племянник.

– Эх, вы, молодые, – укоризненно покачала головой родственница в черном, – ничего святого для вас нет.

– Восемь тысяч! – закричал старик. – Такие деньги! Она их куда-то дела!

– И не стыдно тебе, мужчина? – рассердилась старушка в черном. – Сколько твоя жена болела, а ты не приходил, а теперь на, тебе, пришел, вот какой я хороший, только и знаю, что деньги! Ты понимаешь, что уши у умирающей еще слышат, и что грех мешать ей помирать? А ты шумишь и мучаешь ее! Или замолчи или уходи отсюда, не набирайся греха!

– А мои восемь тысяч! – уже ничего не соображая, кричал старик. – Где мои восемь тысяч? Они – у нее!

Напротив дома стал собираться народ.

Раз ты не понимаешь по-хорошему, уходи! – приказала хозяйка дома. – Уходи, пока не получил по шее!

Племянник взял нежданного посетителя за воротник, развернул лицом к воротам и стал подталкивать к выходу. Старик сразу весь обмяк, умолк и покорно пошел со двора. Молодой человек, тесня его всей массой своего крупного тела, вполголоса говорил ему:

– Я бы вообще, дед, таких, как ты, после шестидесяти лет сразу бы уничтожал. Вы только жить мешаете нам, молодым!

Кто-то из мальчишек, глядя, как племянник выставляет старика за ворота, сострил:

– Американский солдат ведет пленного вьетнамца.

Старик не слышал остроты, и дружный смех толпы доконал его. Подумал, что смеются над ним даже те, кто годится ему во внуки и правнуки. Сгорбившись, вобрав голову в плечи, он поспешил в единственное место, где чувствовал себя в безопасности – в свою халупу.

Какое-то время продолжал по инерции искать пропавшие деньги – в недостроенном доме, в халупе, во дворе. Потом слег.

Жена Зуева видела, как на заре ноябрьским утром старик вышел из дома и куда-то «пошкандыбал». Никто его не искал, но все в поселке удивлялись: куда это дед пропал?

Комментариев:

Вверх

Вверх