ЕЩЕ РАЗ О «ПАЛАТЕ № 6»
В наше время старость дается для того, чтобы научиться чему-нибудь, что не успел освоить в свое время. Тот овладевает искусством живописи, другой начинает танцевать танго или самбо, третий занимается скандинавской ходьбой. Лично я перечитываю художественные произведения русских классиков, которые «проходил» в свое время в школе.
Недавно прочитал очередной раз повесть Антона Павловича Чехова «Палата № 6». Что нам говорили о ней учителя в средней школе? Что это реалистическое описание жизни дореволюционной России. При этом ссылались на высказывание будущего вождя мирового пролетариата Владимира Ульянова, который, по словам его сестры А. И. Ульяновой-Елизаровой, будто бы сказал:
«Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямо-таки жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было такое ощущение, точно я заперт в палате № 6».
Он так разволновался, что назвал повесть «рассказом».
Позже мне стала известна оценка этого произведения знатоком провинциального быта дореволюционной России прекрасным писателем Николаем Семеновичем Лесковым. Он тоже видел в нем реалистическое отображение действительности. Вот его слова:
«В «Палате № 6» в миниатюре изображены общие наши порядки и характеры. Всюду – палата № 6. Это – Россия… Чехов сам не думал того, что написал (он мне говорил это), а между тем это так. Палата его – это Русь!»
В свете таких оценок «Палаты № 6» вопрос для меня казался исчерпанным в школе и потом. Все же, возвратившись к повести и обдумывая мнение о ней Н. С. Лескова, я отметил, что он не говорит ничего о философских идеях, высказываемых героем произведения земским врачом Андреем Ефимычем Рагиным, которые возникли не на Руси и принадлежат одни римскому императору второго столетия Марку Аврелию Антонину и другие - немецкому философу девятнадцатого века Шопенгауэру. Не праздный вопрос: какова их роль в произведении А. П. Чехова?
Чтобы разобраться в хитросплетениях идей, я пошел в Российскую государственную библиотеку, которую не посещал после того, как в ней начался ремонт центрального входа. Нам, давним читателям «ленинки» приходится сейчас многому удивляться. Главное, что информативность и особая обстановка «храма науки», существовавшая прежде, все больше уступает место декоративности и удобствам для требующего комфорта читателя нового поколения, который любит удобно устроиться – даже возлежать, положив ноги на кушетку.
В библиотеке произошло событие, которое дало новый поворот моим размышлениям. В читальном зале я увидел давнего знакомого, неутомимого труженика, выпускающего одну книгу за другой и практически живущего в «ленинке» много лет.
Мы искренне обрадовались встрече, стали вспоминать круг людей, с которыми долгое время работали в читальных залах. Оказалось, что все они ушли в мир иной. Нет уже этих наших современников, писавших за столами сидя, а не лежа, кандидатские и докторские диссертации, монографии и прочую научную или наукоподобную литературу.
Мой знакомый, в связи с этим, заговорил о смерти, о том, что он пишет книгу о процессе умирания людей, о трудности определения того момента, когда человек превращается в труп. Он возбужденно несколько раз повторил, что труп есть труп, что никакой загробной жизни нет, и что самое ценное у нас то, что мы имеем живыми, потом ничего нет.
Про себя я отметил, что мой приятель повторил известную мысль Марка Аврелия - «настоящее – вот все, чего можешь лишиться, ибо только им и обладаешь».
И тут мне припомнилось то место из повести «Палата № 6», когда доктор Андрей Ефимыч Рагин говорит своему пациенту Ивану Дмитричу Громову, страдающему манией преследования:
«В конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму».
«А бессмертие?» - спрашивает Иван Дмитрич.
«Э, полноте!» - отмахивается от него доктор».
«Вы не верите, а я верю», - убежденно заявляет Иван Дмитрич.
У меня возникла мысль более детально сопоставить мировоззрения двух основных персонажей повести с точки зрения их веры в бессмертие души.
Верующий Иван Дмитрич убежден, что после земной смерти начнется новый цикл существования души, о котором философ Плотин писал:
«Если жизнь и душа существуют после смерти, то смерть – это добро для души, потому что она лучше действует без тела. И если после смерти душа входит как часть во всемирную Душу, то какое зло может случиться с ней?»
Иван Дмитрич, которому Антон Павлович придал некоторые черты своей биографии (например, порку в детстве), верит также и в лучшее будущее человеческого общества. Он восклицает:
«…настанут лучшие времена!... Воссияет заря новой жизни, восторжествует правда!»
Иное дело неверующий Андрей Ефимыч. Он во власти модных светских идей своего времени. Себя он характеризует так:
«Мой отец дал мне прекрасное образование, но под влиянием идей шестидесятых годов заставил меня сделаться врачом. Мне кажется, что если б я тогда не послушался его, то теперь я находился бы в самом центре умственного движения. Вероятно, был бы членом какого-нибудь факультета».
Для него «высшее наслаждение», «когда люди, склонные к анализу и обобщениям, сходятся вместе и проводят время в обмене гордых, свободных идей».
Но в какой степени он усваивает содержание тех или иных учений? Цитирует Марка Аврелия, но можно ли считать его верным истолкователем идей римского императора?
У последнего есть понимание смерти как «простого разложения тех элементов, из которых слагается каждое живое существо». Он полагал, что «все от века равно самому себе, пребывая в круговороте», поэтому самая продолжительная жизнь ничем не отличается от самой краткой», и «вполне безразлично наблюдать одно и то же сто лет, или двести лет, или же бесконечное время».
При всем при этом Марк Аврелий настаивает на безусловном следовании долгу:
«Заботься о деле, которым сейчас занят, чтобы выполнить его достойно римлянина и мужа, с полной серьезностью, искренностью, с любовью к людям и справедливостью».
Андрей Ефимыч разделяет взгляд Марка Аврелия на смерть, однако к исполнению долга относится иначе. Не выполняет добросовестно обязанности главного врача земской больницы, оправдывает свое поведение софистикой, не лишенной элементов социальной демагогии:
«К чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный и законный конец каждого? Что из того, что, если какой-нибудь торгаш или чиновник проживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины в том, что лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается вопрос: зачем их облегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к совершенству, и во-вторых, если человечество в самом деле научится облегчать свои страдания пилюлями и каплями, то оно совершенно забросит религию и философию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед, но даже счастие».
А «круговорот времени» он представляет в духе Артура Шопенгауэра:
«Прошлое противно, лучше не вспоминать о нем. А в настоящем то же, что в прошлом».
И осознает себя Андрей Ефимыч, не так, как Марк Аврелий – как «гражданин и муж», а как «часть социального зла». Вот его откровение на этот счет:
«Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я не честен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье… Значит в своей нечестности виноват не я, а время… Родись я двумястами лет позже, я был бы другим».
Поэтому Иван Дмитрич Громов, когда доктор цитирует Марка Аврелия, вполне резонно замечает: «Вы пародируете стоиков». Он дает убийственную характеристику «гордым и свободным» рассуждениям Андрея Ефимыча:
«Эта философия самая подходящая для российского лежебока, и делать нечего, и совесть чиста, и мудрецом себя чувствуешь».
Если исходить из утверждения Н. С. Лескова о том, что в «Палате № 6» представлены характеры Руси, то Андрей Ефимыч Рагин является разновидностью Обломова, который для оправдания собственной социальной пассивности взял на вооружение отдельные идеи европейских мыслителей.
Знатоки творчества А. П. Чехова, возможно, найдут в моем толковании этой повести ошибки. Может быть, в будущей иной жизни я еще раз перечитаю это замечательное произведение русского писателя. И исправлю невольные погрешности.
«РЫЖИК»
В 1958 году, когда я перешел в десятый класс, купил книгу на французском языке французского писателя Жюля Ренара «Избранное» Московского издательства литературы на иностранных языках. Она предназначалась для школьников старших классов, студентов и вообще полиглотов, снабжена хорошим комментарием об исторических лицах, упоминаемых в ней и объяснением грамматических и стилистических сложностей, встречающихся в языке автора.
Мне она понравилась еще внешним оформлением: на обложке приятного для глаз темно-зеленого цвета светился березовый листок, как будто вот-вот упавший с ветки в пору золотой осени.
Еще меня привлекло то, что в книге имелось много мелких произведений, которые, как я предполагал, будет легче переводить с моим знанием французского языка.
Однако оказалось, что я еще не дорос до понимания тонкостей знаменитого французского стилиста. Выразительная гамма употребляемых им слов и выражений просто не доходило до сознания, которое обладало небольшим запасом лексики. Пришлось поставить книгу на полку, и так она простояла до пенсии.
Но наступил и ее черед. Увидев темно-зеленую обложку с прилипшим березовым листом, я вспомнил школьные годы и, имея теперь довольно солидное знание французского языка, решил ее прочесть.
Если сам занимался литературным трудом, то невольно смотришь на интересующий тебя текст с целью почерпнуть для себя из мастерской его автора. У Жюля Ренара есть сборник рассказов под названием «Острый глаз». И в самом деле, чтение его малых форм, можно сказать, «улучшает» наблюдательность писателя. В сжатых описаниях людей, животных, птиц деревьев, насекомых встречаем у него неожиданные сравнения, краски, мысли. Жюль Ренар до изнеможения работал над стилем. В дневнике признавался, что «вкус к совершенству мешает ему стать великим».
Его творчество состоит как бы из моментальных снимков. Поэтому некоторые критики сравнивали его произведения с картинами импрессионистов. Жюль Ренар хотел писать романы, но выходили осколки, малые и большие.
На старости лет я прочел все его произведения и особенно внимательно довольно крупное повествование под названием «Рыжик». Оно автобиографично. В нем мальчик с рыжими волосами – «Рыжик» - сам автор, его родители - госпожа и господин Лепики. Писатель создает образы из ряда отдельных обрывочных впечатлений. Вероятно, для читателя того времени наблюдения соединялись в целостный образ настроениями, царившими в обществе, достаточно было намека. Теперь мы вынуждены осознавать мотивы и характер персонажей на основании собственного опыта.
Особенно трудно понять характер госпожи Лепик, которая так повлияла на формирование мировоззрения Рыжика.
Каждый читатель имеет свой образ матери, и сравнение происходит невольно, хотя оно порой мало что дает.
Конечно, я сравнивал и подсознательно, и сознательно госпожу Лепик со своей матерью, потому что считаю, у матерей всего мира должно быть что-то общее. Естественно, разница между ними велика. Моя мать родилась лет на семьдесят позже француженки, в глухом углу Смоленщины, в бедной крестьянской семье. В семь лет умерла от брюшного тифа ее мать. Отец, чтобы прокормить остальных ее братьев и сестер, отдал ее в няньки к родственникам. Повзрослев, она пришла на заработки в Донбасс и стала работать на обмазке мартеновских печей. Существовала тогда такая очень тяжелая и небезопасная работа. Потом вышла замуж за такого же труженика и родила четырех сыновей. В детях – вся ее жизнь.
Она была православной верующей. Отец состоял в коммунистической партии, правда, не мешал ей тайком крестить детей. Будучи неграмотной, мать знала несколько молитв, обращенных к Господу и Богородице, и понятие о Вере мы, ее сыновья, получили, видя ее образ жизни. Она ходила в церковь. Иконы достать было не просто, и она купила на рынке не очень качественную черно-белую фотокопию Афонской иконы Богородицы «Троеручицы» и самодельную икону с ликом Спасителя, и молилась перед ними. Я храню эти свидетельства истинной Веры, когда православная церковь находилась в гонении.
Сильные детские впечатления связаны у меня с Праздником Светлого Христова Воскресения. Накануне в чистый Четверг я еще в спящем состоянии оказывался в ванной с теплой водой. Как передать эти ощущения всеохватывающей теплоты в охладевшей за ночь хате? Поистине, так можно себе представить райское блаженство!
Вечером в Великую Субботу мать уходила на всю ночь на службу в церковь. Тогда на железнодорожной станции Сталино еще действовала построенная до революции церковь. Рано утром она возвращалась с небольшим узелком, в котором завязаны освященные небольшой кулич и несколько яиц, по одному на брата. В первые послевоенные годы, когда мы ели траву, это угощение казалось неземным. С тех пор суть Вселенной связана у меня с ощущениями тепла и добра.
Мать никогда не проходила мимо нищего, не подав ему милостыни. Она не могла смотреть на них без слез.
Госпожа Лепик – жена мэра небольшого французского селения, католичка. Из произведения нельзя сделать определенных выводов о ее набожности. Есть описание одного эпизода, когда семья собирается в церковь. Внимание обращается на то, как сестра делает двум братьям прическу с помощью помады, и насколько непокорны рыжие волосы младшего. Прядь так и вырывается из-под толстого слоя помады. И это все. Какие все испытывают чувства, отправляясь на службу в храм, остается за кадром.
Надо угадывать, и каково отношение госпожи Лепик в Рыжику: то ли она просто не любила его, или применяла только к нему, а не к старшему брату и сестре, своеобразный «жесткий» метод воспитания – давала малышу неадекватные для его возраста поручения, нетерпимо относилась к его слабостям или промахам, «искореняла» их наказанием, унижением достоинства ребенка. Повествование начинается с характерного эпизода. Старая служанка забыла на ночь закрыть курятник. Госпожа Лепик не идет закрывать его сама (так сделала бы моя мать), не посылает старшего брата, а отправляет поздно вечером в темноту Рыжика. Подстреленных мужем куропаток она заставляет добивать не взрослого мужчину, а Рыжика, заявляя, что у сына «черствое сердце». Не удивительно, что ее несчастный Рыжик потом в приступе болезненного раздражения убивает пойманного крота, бродячего кота.
Рыжику прививаются привычки матери. Усвоив свойственную ей манеру возводить на него напраслину, он из зависти оговаривает в лицее учителя, которого увольняют со службы. Объединив усилия с матерью, помогает ей изгнать служанку, прослужившую у них в доме много лет.
В конце концов, Рыжик приходит к отрицанию христианской заповеди блаженства «Почитай отца твоего и мать твою». Он сделал своим девизом: «Отец и мать всем обязаны ребенку. Ребенок им не обязан ничем».
Жюль Ренар высказал свое критическое отношение к истинам христианства в своем «Дневнике». Он писал:
«Бог – это не решение. Он ничего не улаживает».
В другом месте просто ерничал:
«Я даже Господа Бога мог бы полюбить, только при условии, что он будет скромным и простым».
Писатель всю жизнь страдал от мысли, что он не реализовал себя. В «Дневнике» написал, прибегая к пафосу:
«Твое чело сияет, как чело Сократа. Строением черепа ты напоминаешь Наполеона, Кромвеля и многих других, и все-таки из тебя ничего не выйдет!»
И крик души:
«Порой я впадаю в уныние, от того, что лишен гениальности».
Умер, едва ему исполнилось сорок шесть лет.
Отец, франкмасон и решительный противник религии, застрелился в конце жизни из охотничьего ружья.
Мать погибла, упав в колодец. Жюль Ренар считал происшедшее случайностью. Однако писатель не исключал возможности, что госпожа Лепик покончила с собой. Незадолго до смерти она «шутила», пугая всех тем, что усаживалась на край колодца и имитировала падение.
СВЯТЫЕ ГОРЫ
В конце далеких-далеких пятидесятых годов прошлого века довелось мне побывать на Северском Донце, где некогда процветал Успенский Святогорский монастырь. После 1917 года его превратили в здравницу, а на меловом утесе поставили железобетонную циклопическую скульптуру Федора Андреевича Артема (Сергеева), известного революционера. Тогда нас воспитывали на примере жизни известных большевиков, посвятивших себя высокой цели, известной по роману «Как закалялась сталь» - «борьбе за освобождение человечества». Мне в третьем классе донбасской школы поручили сделать доклад о знаменитом земляке – Клименте Ефремовиче Ворошилове. У меня имелся единственный источник – учебик по истории СССР для старших классов, по которому учился старший брат. Я добросовестно выписал все, что там сообщалось о «стальном маршале», и прочитал вслух в классе. К моему удивлению, на уроке присутствовала девушка – инструктор райкома комсомола. Она похвалила меня и забрала рукопись моего доклада по месту службы.
Артема (Сергеева) мне нельзя было не знать. В центр города я ездил из железнодорожной станции по улице Артемовской. И с биографией Федора Андреевича познакомился рано. В ней присутствовало много того, что встречалось в биографиях других большевиков: создание подпольных социал-демократических кружков, организация стачек, забастовок, вооруженного восстания, пребывание в тюрьме, на каторге. В 1910 году он бежал с каторги в Корею, потом в Австралию. Летом 1917 года возвратился в Россию. В годы гражданской войны руководил рабочим движением в Донбассе, затем переехал в Москву, где его назначили главой ЦК Всероссийского Союза горнорабочих.
Именно на этом посту ему пришла в голову идея превратить местность, где расположен Успенский Святогорский монастырь, в здравницу. И поставленная ему на самой высокой горе скульптура, сделанная в духе авангардного течения ХХ века – кубизма, стала неким символом большевистской переделки Святых Гор.
В 1990 году я купил в Донецке книгу Василия Ивановича Немировича-Данченко «Святые Горы». Она вышла в свет в 1880 году, а переиздали ее в Донецке в 1990. Из нее узнал, что у Святых Гор есть иной символ – иеросхимонах Иоанн-Затворник, который соорудил себе внутри них «нерукотворный» (позволю себя употребить это определение А. С. Пушкина) памятник. Семнадцать лет с 1850 по 1867 год он находился в затворе. Василий Иванович описал место его подвига. В самом центре мелового утеса находились две закопченные пещерки, в длину не более четырех шагов. В одной пробита дыра наружу величиной около 9 сантиметров, в другой размер отверстия еще меньше. Скудный свет едва проникает сквозь них. В стене выдолблен крест. Из одной кельи дыра вниз в подземную церковь. Оттуда до инока доносились едва слышные звуки Божественной литургии. Во второй пещерке стоял гроб, куда стелили немного соломы. В нем Затворник почивал.
Автор «Святых Гор» обращал внимание читателя на невыносимые, на его взгляд, условия внутри утеса: на сырость, на холод, на подавляющую человека тишину. И находил только одно объяснение подвигу инока Иоанна – его характер, «упорный, настойчивый, презирающий внешние условия». Однако очевидно, что он упускал из виду главное – возвышенную цель, которую преследовал Затворник.
Он являлся современником Святителя Игнатия Брянчанинова. Был на двенадцать лет старше его, но умер одновременно с ним в 1867 году. Первый происходил из очень бедной семьи, другой - из аристократической. Но тот и другой, преодолевая разные препятствия, стали монахами.
Святитель Игнатий Брянчанинов написал труд об идеале монашеской жизни, выработанном отшельниками в первые века христианства, под названием «Отечник». В нем обращался к современному ему монашеству с призывом:
«Братия! Читайте и перечитывайте предложенное здесь учение! Вскоре вы усмотрите в нем чудное свойство: оно преисполнено жизни и силы…»
Иоанна-Затворника ознакомили с одной работой Святителя Игнатия Брянчанинова – с «Плачем инока». Когда кончилось чтение, он воскликнул:
«Как тут все верно сказано! Вот я не могу только выразить по-ученому словами, а здесь вот, на сердце, все так и чувствуется, как там говорится».
Будучи малограмотным, он своим путем пришел к идеалу монашеской жизни, близкому к идеалу Святителя.
Когда читаешь «Отечник», то видишь, что мысли древних отшельников и Святителя Игнатия Брянчанинова насельник Успенского Святогорского монастыря воплощал в жизнь.
Разве не прямо относится к его подвигу наставление аввы Антония Великого: «Сын мой! Келью твою обрати в темницу для себя».
Святитель Игнатий Брянчанинов подробно разъясняет это наставление: «во время земного странствия рабу Божию не предоставлено успокоения, предоставлены борьба и подвиг».
Далее: «Каждому иноку должно устроить свое жительство так, чтобы это жительство имело качество жительства во гробе. Этого можно достигнуть удалением от свободного обращения, от ненужных выходов из кельи, от праздного осуждения и злоречия, от праздности и суетных размышлений».
Поэтому «при призвании Божием отшельничество и затвор составляют подвиг самый трудный».
Или другое наставление Антония Великого: «Пребывай всегда в плаче и слезах». Авва Исаак Сирский усиливает эту мысль: «Слезы в молитве суть знамение милости Божией». Святитель Игнатий Брянчанинов краток: «Плач – жизнь монаха».
И в книге «Святые Горы» есть рассказ о том, как инок Иоанн излечил одержимого бешенством больного, скованного по рукам и ногам. Он взял его в свою келью, велел снять с него оковы, стал на колени и начал молиться, плача над больным и прося для него исцеления. Больной успокоился и утром уехал исцеленным.
Древние отшельники советовали:
«Будем терпеливо пребывать в месте жительства нашего. Если восстанет брань или искушение, - прибегнем к посту, молитве, коленопреклонению, будем со слезами и сердечной болезнью просить у Господа помощи и спасения. Он во всякое время с нами».
Иоанн-Затворник делал в сутки по семисот поклонов земных, по сто поясных, молитв Иисусовых произносил по тысяче, столько же Богородичных.
О таких, как он, отшельниках Святой Тихон Воронежский писал:
«Отрекшиеся от мира, хотя и азбуки не знают, но мудрейшими бывают, Божиим просвещаемы светом».
К этому можно добавить мирские соображения, связанные с историей монастыря. Есть мнение, что первые поселенцы начали селиться в пещерах на меловой скале, поднимающейся над Северским Донцом на высоту сорок пять метров после татаро-монгольского нашествия на Киев. Но расцвета обитель достигла к концу семнадцатого века, когда она состояла из пяти ярусов пещерных помещений. В 1778 году по Указу Екатерины 11 монастырь прекратил свое существование.
В 1844 году по Указу Государя Николая Павловича обитель открылась вновь. Ее восстановлению придавалось важное значение. К строительству церкви в честь Покрова Пресвятой Богородицы привлекался архитектор Константин Тон, автор проекта храма Христа Спасителя в Москве. Игумен Арсений за свои труды по возрождению монастыря был возведен в сан архимандрита.
Судя по книге Василия Ивановича Немировича-Данченко, новые насельники Успенского Святогорского монастыря восхищались подвигами своих предшественников. Отец Серапион говорил:
«Для светского человека сии ходы подземные ужасны; нам же они отрадны, знаменуя сколь многие труды были подъяты на рамена свои первыми пустынножителями святогорскими».
Добровольному заточению инока Иоанна предшествовал период времени, когда он занимался очисткой тогда еще не исследованных или запущенных ходов. Тогда ему особенно полюбилась одна из маленьких келий, где он нередко отдыхал. Потом приделал к ней дверь и попросился в затвор.
Может быть, он осознавал свой подвиг и как возрождение традиций древних пещерных пустынножителей?
Святитель Игнатий Брянчанинов и иеросхимонах Иоанн-Затворник были канонизированы в конце ХХ века.
А Святые Горы свидетельствуют о столкновении мирских и священных начал.
Анатолий Свиридович Василенко родился в г. Сталине (ныне Донецк). Окончил философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова и Школу литературы и искусства Гаванского университета на Кубе. Кандидат философских наук.
Работал в системе Академии наук СССР, в Институте общественных наук при ЦК КПСС, в журнале «Молодая гвардия», в газете «Русский вестник». Читал лекции по философии в Мексике и ряде африканских стран.
Автор философских эссе, исторических очерков, повестей, романа «Петр Столыпин: между бомбой и револьвером».
Лауреат премии журнала «Молодая гвардия» и Союза промышленников России.
Член Союза писателей России. Живет в Москве. |
