Одновременно со звонком на урок в кабинет вошла учительница русского языка и литературы. Ученики 7 классов, «А» и «Б», в знак приветствия встали, гремя стульями.

— Дети, сейчас к нам на классный час придёт гость! — объявила она. — Его фамилия вам хорошо знакома по урокам литературы…

— Какой-то писатель, что ли? — перебил её Витя Яхонтов, сидящий за последней партой.

— Нет, Витя, он не писатель… Не перебивай меня! И во время мероприятия постарайся, пожалуйста, не перебивать гостя. В конце беседы он обязательно ответит на все ваши вопросы. Договорились?

— Да! — хором ответили дети.

— Надеюсь на ваше понимание. Итак, наш гость — человек преклонного возраста, вот почему прошу вас себя учтиво и культурно. Какое отношение он имеет к литературе, вы скоро поймёте — пусть это будет для вас сюрпризом. Скажу только, что проживает он в нашем крае, в соседней станице, никогда никому не давал интервью и в мероприятиях, подобных сегодняшнему, не участвовал. Просто чудо, что он согласился прийти к нам в школу, прийти к вам, чтобы поделиться…

— Конфетами! — выкрикнул Витя, и класс дружно рассмеялся.

— Виктор, прекрати умничать!.. Послушайте меня. Уникальность этого человека в том, что он — отец знаменитого писателя, рассказы которого вы изучали на уроках литературы в пятом и шестом классах. Один из романов будете изучать в одиннадцатом классе.

— Назовите фамилию, — попросила Ася, отличница, наизусть знающая имена всех поэтов и писателей школьной программы по литературе.

— Наберитесь терпения, и вы узнаете, кто этот писатель…

Тут отворилась дверь кабинета, и в класс, опираясь на деревянную трость, вошёл мужчина весьма преклонного возраста. Вслед за ним — директор школы, завуч и библиотекарь. Дети мгновенно поднялись, вытянулись по стойке «смирно» и в унисон, намеренно громко, поприветствовали вошедших: — Здра-авству-уйте! — и вернулись на свои места.

— Ребята, — обратился к ним директор школы, — у нас почётный гость, зовут его Василий Васильевич. Он — отец знаменитого писателя, Арсения Васильевича Закрепина, известного вам по урокам литературы.

По классу прокатилось протяжное «у-у-у».

— Да-да, так и есть, перед нами — отец этого писателя. Нам выпала честь — и редкая возможность — пообщаться с ним, узнать из первых, как говорится, уст, каким Арсений Закрепин был в детстве, что любил, что ценил, а главное, что сподвигло его выбрать нелёгкий творческий путь. Прошу вас, — поверинулся он к гостю, указывая на стул за учительским столом.

Но тот не спешил присаживаться. Снял коричневую фетровую шляпу, старую и мятую, обнажив редкий пучок седых волос на макушке, пригладил его ладонью, посмотрел на учеников, улыбнулся; затем прошёлся взглядом по стенам кабинета, вздохнул — видимо, вспомнил свои школьные годы — и вдруг молодцевато выпрямился, приподнял подбородок, слегка запрокинув голову назад, а потом плавно наклонился вперёд, почтительным поклоном выражая своё уважение к детям, после чего сел за учительский стол. Старомодное приветствие приятно удивило детей, а некоторых смутило, однако все ученики были преисполнены чувством благодарности к пожилому человеку.

Это был один из тех миллионов сельских стариков, которых можно встретить в любом российском регионе и по их внешнему виду определить, кем они работали всю свою жизнь и в какой местности проживали. Они — олицетворение русского мужика-крестьянина, на плечах которого страна и держится, и славится. Это те люди, которые в Великую Отечественную прошагали пол-Европы, уничтожили нацизм и вернулись с Победой домой. Они никогда не жаловались на жизнь и не требовали за свой вклад в Победу ничего, кроме разве что бесплатной путёвки в санаторий, свободного места в общественном транспорте и возможности вне очереди войти в кабинет участкового терапевта в поликлинике. Для них самым ценным — помимо семьи и жизни — являются военные награды. Они выносливы, умны, мудры и смекалисты. Это те люди, которые воплощают в себе верх добродетели — они не проявляют её, они ею проникнуты.

Лицо Василия Васильевича, смуглое и обветренное, покрывала густая сеть глубоких морщин — следствие работы на открытом воздухе; кожа на руках имела коричневый оттенок, отчего ладони казались немытыми; кривоватые пальцы — в порезах, мозолях и ссадинах; под неухоженными ногтями, грубо подстриженными, чернели тонкие полоски грязи, а на некоторых белели пятнышки — следы неоднократных ударов молотком или каким другим тяжёлым предметом по пальцам. Но неопрятность старика — больше кажущаяся — брезгливость к нему не вызывала: он же не банковский работник, а сельский труженик, руки которого, пропитанные пылью и грязью и обожжённые солнцем, не расставались с землёй и техникой в течение всего, можно сказать, светового дня на протяжении всей его жизни, без выходных и праздничных дней. Если ты сельчанин, подобную внешнюю неопрятность воспринимаешь, как данность и, наоборот, относишься с уважением к человеку земли и труда.

— Может, будет интереснее, если задавать мне вопросы будете вы, а я отвечать на них, как вы считаете? — предложил Василий Васильевич.

Класс молчал.

— Ну же, ребята, не стесняйтесь, задавайте вопросы, — пыталась расшевелить  детей завуч.

Первой осмелилась задать вопрос Ася:

— А когда вы в первый раз узнали, что ваш… ну, что Арсений Закрепин пишет рассказы?

— А в каком классе он учился, когда первый раз написал рассказ? — следом спросил Данила.

— Ребята, давайте по очереди! — попросила учительница. — Сначала Асин вопрос. Итак, когда вы узнали о творческих способностях маленького Арсения, Василий Васильевич?

Старик опустил глаза и посмотрел на свои ладони — он заметно волновался: тяжело дышал, без конца облизывал пересохшие губы, часто моргал.

— В первый раз?.. — повторил он вопрос, поднял голову, посмотрел на лица ребят, а потом остановил свой взгляд на одном из портретов писателей на противоположной стене кабинета и о чём-то задумался, мысленно погружаясь в прошлое.

Да, он помнил тот первый раз. Очень хорошо помнил. Особенно свою реакцию помнил. Арсению тогда было двадцать два года. Прошёл год, как он вернулся из армии. Однажды вечером Арсений подошёл к нему и, по-детски стесняясь, протянул мятую, толстую тетрадь с потёртой обложкой.

— Шо цэ такэ? — сухо спросил отец и нахмурился.

— Да так... кое-что тут сочинил, прочитай, — смущаясь, ответил Арсений. — Три рассказа.

— Чё? — переспросил Василий Васильевич, нехотя забирая протянутую тетрадь. — Чего там ещё насочинял? Робыть больше нечего?

— Да ладно тебе, па… — от волнения у парня зарумянились щёки. — Хочу узнать твоё мнение.

Отец что-то буркнул себе под нос и ушёл в спальню, небрежно скрутив тетрадь в трубочку.

Ему, понятное дело, не всё равно было до талантов сына — если бы это касалось сельхозтехники, агрономии или животноводства, — но тут, наоборот, он не на шутку растревожился: не хватало ещё, чтобы его сын писарем стал! Не мужицкое дело писаниной заниматься, в их роду не было белоручек и талантов не было: ни музыкантов, ни художников, ни, тем паче, поэтов. Настоящий казак должен землю любить, уметь работать на ней, кормилице, защищать родной край, а не авторучкой на хлеб насущный зарабатывать. Всё одно гением не станет — не Пушкин, уж точно. А семью сказками кормить — не дай боже такой жизни! Писаки, они же все немного чокнутые. Ну, какой, скажите на милость, нормальный человек будет годами сиднем сидеть и денно и нощно складывать слова и записывать их. Это ж надо быть сумасшедшим, чтобы каждый день жить жизнью придуманного героя, думать его головой — тьфу!

В ту ночь Василию Васильевичу не спалось. Устав ворочаться, он включил ночник, достал тетрадь и, с трудом разбирая корявый почерк сына, всё же начал читать первый рассказ. Но его терпения хватило лишь на три первых страницы, после чего он не сразу, но крепко уснул, вполне успокоившись. Прочитанного текста ему хватило, чтобы понять — Арсений не станет Гоголем. В литературе Василий Васильевич мало что понимал, любви к чтению не питал, однако сочинение сына ему понравилось. Особенно то, как красиво у него получалось складывать слова в предложения. Посему вывод он сделал такой: у него самого так сочинить не получилось бы никогда, даже под дулом автомата. А что касается Арсения, то у него, как надеялся Василий Васильевич, сочинительство — временное увлечение.

Дабы у отпрыска не пробудить желание сочинять книжки в дальнейшем и жить, прозябая в нищете, плюс, опасаясь позора перед роднёй и станичниками за поэтические наклонности сына, Василий Васильевич проснулся спозаранку, прошёл в комнату к сыну и вернул ему тетрадь, вынося вердикт, хотя парень ещё спал, но, потревоженный голосом отца, пробудился и встревоженно посмотрел на него:

— Написано складно. Но в жизни такого не бывает. О земле надо думать, о семье, а не байдыкы быть. Фантазии богатства не принесут, — и вышел из комнаты.

Больше Арсений своих сочинений ему не показывал и никогда, до самой своей смерти, о писательстве — как и о книгах, вообще — не заикался. Но Василий Васильевич первое время был начеку: наблюдал за сыном, и нервничал, когда тот вечерами оставался дома, запершись в своей комнате. Поди, угадай, чем он там занимается: то ли читает, как говорит, оправдывая своё нежелание прогуляться с друзьями или с девчонкой какой, то ли — тьфу-тьфу! — тайком сочиняет поэмы.

Со временем Василий Васильевич успокоился и про тетрадь с рассказами забыл: причин для переживаний не было: Арсений вырос, после школы окончил техникум, отслужил в армии, поработал пару лет механизатором, а потом уехал в Краснодар и поступил на службу в пожарную охрану. Одно расстраивало отца — сын оставался холостяком…

С портрета Державина Василий Васильевич перевёл взгляд на учеников.

— В первый раз… — задумчиво посмотрел Василий Васильевич на Асю. — Да, помню тот день. Но поначалу он не рассказы писал, а короткие смешные истории… что-то типа анекдотов. Записывал их в тетрадь и во время урока пускал её по классу. Ребята читали, смеялись, а это мешало учителям вести уроки. Кстати, из-за этого меня в школу вызывали…

Класс оживился, заулыбался.

— Вы наказали его? — спросил кто-то с последней парты.

— О, да, сделал нагоняй, — хитро подмигнул Василий Васильевич.

На самом деле всё было куда серьёзнее. Его вызвали в школу официально, поставив в известность начальство и самого председателя колхоза. В назначенный день и час он явился в школу на консилиум, куда был приглашён даже сотрудник из парткома колхоза. Отец стоял перед ними, ничего не понимая, как провинившийся ученик. Ох, крепко же его тогда отчитали за сочинения сына! По мнению учителей, Арсений придумывал пропагандистские анекдоты и короткие рассказы — что-то типа фельетонов. В общем, прославил сынок их семью на весь колхоз. Хотя, по правде говоря, он не сильно злился на Арсения, так как никакой такой антисоветчины в его сочинениях не находил. Подобные, а порой и похлеще Арсениных, анекдоты свободно печатали в журнале «Крокодил», например. Да и вообще, кто в то время не травил запрещённые анекдоты? Короче, итог был таков: в тот год его лишили квартальной премии и 13-й зарплаты.

— Помню, любил он книжки читать. Учился на тройки и четвёрки, но сочинения по литературе выполнял на «отлично», — продолжал Василий Васильевич. — А когда пришёл из армии, написал несколько рассказов и дал мне их прочитать. Ну, порадовался я, конечно, за парня — как уж тут не порадоваться, — и всё. Сам-то, признаюсь, не видел в нём таланта, думал, парень дурью мается.

Дети оживились, и посыпались вопросы:

— А вы его заставляли учиться писать сочинение?

— Как вы его учили, чтобы он умел писать рассказы?

— Вы каждый день заставляли его читать и писать?

— А репетитора нанимали?

— А что он любил читать?

— А во что он играл?

— Ему нравились ужастики?

— Не стану ничего приукрашивать, ребята. В том, что Арсений стал писателем, моей заслуги нет абсолютно никакой. Это раньше, наверное, родители классиков, — Василий Васильевич кивком головы указал на портреты писателей на стене, — нанимали учителей, воспитывали культуре и грамоте учили, специально прививали любовь к чтению. Знать, у таких богатых родителей и дети получались умные и знаменитые. А мы не приучали Арсеньку к литературе. Скажу больше — и мыслить не мыслили, не мечтали даже, что станет писателем. Да ещё каким! У нас и книжек-то в доме было всего ничего, и то, ни я, ни жена их не читали, только Арсенька. Нам недосуг было читанием заниматься, мы ж народ-то — крестьянский. Нас не книжки, земля-матушка кормит. Коль ты в станице живёшь… та вы ж сами знаете… работа да домашнее хозяйство всё свободное время забирает. Читаю я плохо, новости по телевизору или радио слушаю. Нет, ребята, специально мы не готовили Арсения для писательского дела. Нашему казацкому племени нужен был рукастый парень… со светлой головой. Ни зерна мысли не было, что станет Арсений знаменитым. В кого такой уродился — ума не приложу!

— А кем вы хотели, чтобы он стал? — спросила девочка в очках.

— Я-то? Да мы же, говорю, народ простой — колхозники. А сельский человек, он же о чём мечтает? Да чтобы дети его и внуки рядом были, чтоб пошли по родительским стопам и остались жить в родной станице. Ну, видел я в нём механизатора, шофёра, на край — комбайнёра. А коли выше брать, то приходила мысль: пусть военным бы стал. Но никак не писателем. А оно вон как вышло: теперь детишки его рассказы в школе изучают.

— Так это же отстой — комбайнёром, — возмутился Витя. — Лучше бизнесом.

— Круче — программистом, — добавил его сосед.

Старик не ответил, а только усмехнулся.

— Яхонтов! Не умничай! — приструнил говорливого парня директор школы.

— Ничего, пусть говорит своё мнение, — защитил ученика Василий Васильевич. — Вы же дети современные, не то, что мы. В наше время нравы иные были. Мобильников не было, о компьютерах не знали.

По классу протянулось протяжное «у-у-у-у…».

Мальчик, сидящий в правом ряду у окна, терпеливо тянул руку. Василий Васильевич обратил на него внимание и кивнул, разрешая задать вопрос.

— А расскажите, каким он был маленьким, — стеснительно попросил мальчик.

— Да обычным был, таким, как все… как вы. Тот ещё разбойник был. Ну, смелым был, сильным, ничего не боялся, дикая дивизия, одним словом. А вот мыслями отличался — любил пофилософствовать. Всегда рассуждал о чём-то. А ещё любопытным был, расспрашивал обо всём на свете. Мультики — жуть как любил… Что ещё? А, мороженое и лимонад обожал…

Василий Васильевич начал припоминать некоторые детали. Арсений вроде пацан был, как все, шибутной, но вот что-то нестандартное в нём всё-таки проявлялось, некоторые странности в поведении имелись. Наблюдая за нравом и характером подрастающего сына, ему сложно было определить его стремления: что ему нравится, кем он хочет стать в будущем? Интересы, свойственные обычной детворе, у Арсения, по большей части, отсутствовали. Например, он мог дружить с ребятами и вполне ладить с ними, и, в то же время, умел обходиться без друзей и не боялся одиночества. Это его и отличало, главным образом, от сверстников. Бог знает, как ему это удавалось, но, будучи один, он с утра до заката постоянно во что-то играл, разговаривал сам с собой. Ему, молодому отцу, и невдомёк было, отчего сын такой, да и никто из родни также не обращал внимания на чудного пацана, радуясь тому, что, если парень играет, и ему так нравится, то пусть играет, — только б не грустил.

Василий Васильевич только сейчас, на встрече с учениками, стал припоминать подробности, связанные с необычным поведением маленького Арсения, на что тогда, в силу своей молодости и неопытности, не обращал внимания. А ведь они были уже тогда налицо: первые признаки литературного таланта и предпосылки к литературному творчеству.

Помнится, Василий Васильевич больше злился на жену за то, что та чересчур обласкивает Арсения, захваливает его...

— С возрастом Арсений возмужал, и ему уже не до сочинений было. Всё лето работал на сенокосах, на прополке, родне помогал на мазках ¹ — вальковал² … жуть, как лошадей любил. Вы, небось, и не знаете, что это такое — сейчас дома по другой технологии строят. Во время уборки так вообще — от зари до зари в поле пропадал, помощником комбайнёра работал. Затем — армия. Я и знать не знал, какая у него душа-то, оказывается, тонкая и поэтическая.

— А как же он стал писателем, если был обычным, как все, и учился на тройки? — снова спросил Витя.

— Ну, знаете, не все великие люди учились на пятёрки и имели примерное поведение, однако многие из них стали гениальными учёными, художниками… или писателями.

— А что надо делать, чтобы стать писателем? — спросил рыжий мальчик.

— Ну что? Известно что: грамоте надо учиться. А если серьёзно… я считаю, что умению сочинять книги специально научить невозможно, не получится это, как не крути. Уж если не дано… как вот мне, например… то не дано. Тут всё природой с детства заложено. И никакие институты из неуча не сделают Толстого. От много зависит… Конечно, первым делом надо любить читать книги, без них — никуда. И вот здесь надо иметь… — Василий Васильевич постучал ладонью себе в грудь, — то, о чём хочешь людям рассказать. Что-то важное рассказать, нужное… Короче, надо много работать над собой – так я считаю.

— А почему он умер, ведь совсем молодой был? — застенчиво спросила белокурая ученица.

И Василий Васильевич рассказал, как во время пожара в многоквартирном доме, спасая детей из горящей комнаты, Арсений погиб. Когда он в очередной раз возвращался в горящее здание, чтобы найти оставшихся в огненном плену людей, на него обрушился потолок.

— А  как долго по времени он писал книги: неделю, месяц?

— Признаюсь, дети, я долгое время даже не ведал про увлечение сына и не знал, что Арсений в свободное от работы время пишет. Тем более, жил и работал он в Краснодаре. Видимо, после смены, когда возвращался в общежитие, сочинял. Нам он об этом ничего не говорил.

— А у него есть жена, дети? — спросила Ася.

— Нет… К сожалению, он не успел жениться — погиб.

Как-то Василий Васильевич пытался сам себе ответить на этот вопрос: почему сын обрёк себя на одиночество? И пришёл вот к какому выводу: чтобы творить гениальные вещи, нужно чем-то пожертвовать. Даже любовью. Кто знает, будь у него семья, возможно, и судьба сложилась бы по-другому. Семья отбирала бы у него время и творческую свободу, и могло статься, что таких замечательных книг он написать не сумел бы или не успел бы за такой короткий промежуток времени, который он прожил.

— А когда он вам показал свою первую книгу?

— Вы обрадовались, когда узнали об этом?

Старик опять погрузился в прошлое…

На третий день после похорон из города приехали два сослуживца Арсения. Ребята привезли его вещи: форму, рюкзак и кожаный чемоданчик со всякой мелочью — все пожитки холостяка. Тем же вечером, разбирая вещи, Василий Васильевич обнаружил на дне чемодана чёрный целлофановый пакет, в котором находилась увесистая стопка бумаг. Он вытащил стопку, сдвинул титульный лист и сразу понял — рукопись: рассказы и романы, написанные Арсением за последние пятнадцать лет, начиная с того года, когда он вернулся из армии. На титульном листе от руки было написано имя, отчество  и фамилия  сына, а в рюкзаке лежала механическая печатная машинка «Москва» в чёрном футляре.

Прошло девять дней со дня смерти сына. После поминок Василий Васильевич закрылся в его комнате и начал читать рукопись — на этот раз неспешно и вдумчиво, вникая в смысл написанного. Сначала шли рассказы, за ними — романы. Причём первый рассказ — точнее, его название — ему было хорошо знакомо. Он помнил его, когда впервые читал в общей тетради, которой Арсений с ним поделился. За неделю Василий Васильевич  прочитал и другие рассказы, и ему они понравились. Хотя, возможно, такое впечатление могло быть вызвано тем фактом, что Арсения нет в живых; а та его частичка души, его мысли, оставленные на бумаге, как бы согревали сердце, отчего тексты казались гениальными. Будь сын живой, дай он ему эту рукопись сейчас, он бы вряд ли осилил прочитать хотя бы один рассказ.

О рукописной находке Василий Васильевич никому не сказал, посчитал, что пока не время. Стопку переложил в новый полиэтиленовый пакет, перевязал его скотчем и положил в рюкзак. Рюкзак отнёс в сарай и спрятал на горище, прикрыв его соломой, а печатную машинку поставил на стол как раритет.

— О том, что Арсений пишет серьёзные вещи, я узнал, к великому своему несчастью, только после его гибели, — ответил Василий Васильевич. — В его вещах мы наткнулись на рукопись. Через время я отвёз рукопись в издательство…

Лишь спустя пять лет после гибели сына Василию Васильевичу пришла мысль: а не показать ли рукопись какому-нибудь издательству? Чем чёрт не шутит, вдруг Арсений сочинил что-то толковое, и его книгу напечатают?

Загоревшись этой идеей, он начал копить деньги на поездку в Москву. Никто из домочадцев о его намерениях не знал до последнего. Только накануне отъезда, купив железнодорожный билет в плацкартном вагоне, Василий Васильевич объявил домочадцам, что ему надо съездить в столицу по кое-каким делам. Естественно, жена и дочь пытались отговорить его от поездки, опасаясь за его здоровье — на тот момент ему перевалило за семьдесят, и его мучил артрит; к тому же он совершенно не знал улиц Москвы и не умел ориентироваться по картам. Как его только не уговаривали, как не умоляли остаться, старик был непоколебим. Водрузив рюкзак с ценным грузом за спину, он, довольный, отправился в путь.

Приехал в столицу, вышел на площадь трёх вокзалов и стал у прохожих спрашивать, где находится ближайшее книжное  издательство. Не сразу, но ему всё же подсказали оптимальный маршрут до одного из издательств и даже проводили до ближайшей станции метро.

В издательстве Василия Васильевича встретили не совсем вежливо и как-то брезгливо: то ли им его костюм не понравился, то ли старомодная шляпа, а может, старые кирзовые ботинки, или всему виной оказался брезентовый рюкзак — когда-то тёмно-зелёного цвета, но теперь выцветивший добела. С виду добрая, миловидная женщина средних лет сидела за столиком на входе и встречала посетителей. Она осмотрела Василия Васильевича с ног до головы, и от её дружелюбия не осталось и следа: изменившись в лице, демонстративно показывая своё неудовольствие, она спросила: «Что надо?» Он ответил, что привёз рукопись сына. Женщина повернулась к нему спиной и, ковыряясь в ворохе бумаг на полке в шкафчике, уточнила: «Какие произведения?» — «Хорошие, — ответил он, — все хорошо написаны…» — «Поэзия или проза?» Василий Васильевич замешкался: его смутило слово «проза» — он не знал, хотя не раз его слышал, что это такое. «Ну, тут рассказы… и романы есть»... Женщина указала на шкаф с пустыми ячейками в разделе «Проза» и сказала: «Оставьте рукопись там. Ответ примерно через три месяца. У нас портфель перегружен. Если тексты заинтересуют редактора, с вами свяжутся».

Василий Васильевич пребывал в недоумении. Как оставить? Чего ждать? Какой такой портфель? Он что, зря копил деньги, напрасно ехал в такую даль? «Нет, дорогая сударыня, — твёрдо проговорил он, — мне нужен директор… этот, как его там?.. редактор. Я сам покажу ему рукопись». Женщина снова указала на шкаф с ячейками, начала нервничать и перечислять какие-то инструкции, правила, а потом, скривив тонкие губы, попросила не отвлекать её от работы и покинуть здание редакции.

В этот момент мимо проходил какой-то мужчина в чёрном костюме и, услышав разговор, взялся помочь пожилому посетителю — лично проводил Василия Васильевича в кабинет главного редактора.

Редактор тоже не понравился Василию Васильевичу: толстый, холёный какой-то, ручки пухленькие, беленькие, чистенькие, ноготочки ровненькие, подпиленные, глазки маленькие, хитрые, бегающие, точно у зверька. В общем, разговор по душам между ними не завязался: был недолгим и поверхностным. Редактор расспросил его о сыне — где он и как, о том, кто ещё знает про рукопись, кому сколько лет — ему, жене, дочери, и где они проживают. В конце десятиминутного разговора редактор обещал в ближайшее время ознакомиться с текстами и, если произведения окажутся, как он выразился, «толковыми», то непременно известит об этом Василия Васильевича. На том и попрощались, пожав друг другу руки.

Старик вернулся домой. Про рукопись никому не признался, хотя у самого язык чесался рассказать — просто он хотел выждать время, получить ответ, удостовериться, что сочинения Арсения хоть что-то значат, а потом открыть тайну и похвастаться перед всей роднёй напечатанной книгой.

Пролетело три месяца, за ними прошёл год, потом пять лет, семь… — а от редактора ни звука.

За это время произошло несколько печальных событий в семье Василия Васильевича: умерла жена, дочь развелась с мужем и переехала жить к нему вместе с внучкой Дашей, первоклассницей. Про рукопись Василий Васильевич уже давно не вспоминал, свыкшись с мыслью, что романы Арсения ничего из себя не представляют, и редактору они не понравились. Жизнь шла своим чередом…

— А когда вы узнали, что ваш сын знаменитый, вы обрадовались? — застенчиво спросил хрупкий мальчик, сидящий за третьей партой возле стены.

— Когда узнал… Конечно, я сильно обрадовался. Гордился своим сыном, всем показывал его книги, хвастался…

Пока дочь находилась на работе, Василий Васильевич занимался внучкой: кормил её завтраком, провожал в школу и встречал, а также проверял её домашние задания. Однажды, в грустный осенний вечер, он сидел перед телевизором и, как обычно, смотрел политическую передачу; Даша в соседней комнате учила уроки — вслух читала текст по литературе. Услышав знакомые слова, Василий Васильевич напряг слух и приглушил звук телевизора — ну конечно, это же рассказ Арсения! Тот самый, который находился в стопке с рукописью самым первым. Там речь шла о мальчике, который очень любил природу. Но начавшаяся война убила всю красоту вокруг того места, где он жил, отчего мальчик сильно переживал…

На слабеющих ногах старик подковылял к внучке и попросил её назвать автора рассказа, который она читает.

«Этот… как его… щас посмотрю, — сказала внучка и перелистала две страницы учебника назад. — Так… Горелов Вэ…Гэ». — «А название? Я без очков… Прочти название, Дашенька», — дрожащим голосом попросил дед. «Колькин мир!» — ответила Даша и изумлённо посмотрела на него: «Тебе тоже понравился?» «Понравился, Дашенька, очень понравился… Ты давай, читай, читай дальше».

В ту ночь Василий Васильевич так и не смог заснуть. Как только внучка сделала уроки и вышла из своей комнаты, он вынул из её портфеля учебник литературы, а когда все уснули, раз двадцать, наверное, перечитал знакомый до боли текст, на самом деле написанный не каким-то там Гореловым Вэ Гэ, а его сыном. Он это точно знал и находился в замешательстве — почему сочинение Арсения присвоено другому автору, и кто он, этот Горелов? И почему с ним не связался, как обещал, редактор и опубликовал рассказ под чужим именем? «Сажа на цветах» — вот как Арсений назвал свой рассказ, а не «Колькин мир». Василий Васильевич хорошо помнил незамысловатый, но трогательный сюжет рассказа, который написал его сын.

Через неделю пребывания в состоянии уныния, уставший от переполняющих его чувств,  Василий Васильевич решился на откровенный разговор с дочерью. Ему пришлось поделиться  с ней тайной: он во всех подробностях рассказал об Арсении, о его увлечение писательством, про тетрадь с тремя первыми рассказами и про рукопись, которую вернули из общежития сослуживцы. Признался и в том, зачем тогда ездил в Москву.

Дочь всё поняла, связалась со своими друзьями, а те — с адвокатом. Юрист охотно взялся за дело и раскрутил клубок несправедливости: всем произведениям Арсения было возвращено настоящее имя автора и переименованы заглавия, а учебники литературы тех классов, в которых изучали произведения Арсения Васильевича Закрепина, были изъяты из библиотек и переизданы.

Человеком, присвоившим себе авторство Арсениных произведений, оказался тот самый мужчина, который проникся к нему сочувствием во время перепалки с женщиной из издательства, а потом сопроводил к редактору. Он занимал должность заместителя главного редактора отдела прозы, и несколько лет назад умер. Этот самый Горелов Вэ Гэ воспользовался душевной простотой и безграмотностью старика — Василий Васильевич для связи указал в анкете только название своей станицы, но ни адрес, ни номер телефона сообщить не удосужился, так что Горелов смело присвоил авторство себе, рассчитывая, по-видимому, на скорую смерть старика. И преспокойно, время от времени, на протяжении нескольких лет предоставлял по одному произведению в год на публикацию в различные журналы и на участие во всевозможных литературных конкурсах. Вскоре новоявленный автор прославился; и в том  же издательстве, в котором он работал, была выпущена сначала одна, а потом и вторая его книга. Обе книги имели успех, а некоторые романы и рассказы были включены в школьную программу по литературе.

Всё разрешилось полюбовно: чтобы не раздувать скандал и не порочить издательство, Василий Васильевич не стал вести войну и согласился на мирные условия разрешения конфликта. Вот и сейчас он уклончиво ответил детям:

— Про рассказы в учебниках литературы я узнал недавно.

— Почему? — спросил кто-то с задних рядов.

— Ну, там получилось кое-что… В общем, вышел казус: мне забыли сообщить, что выпустили книгу…

— А как же вы узнали?

Старик улыбнулся.

— Благодаря внучке, — улыбнулся старик. — Она выполняла домашнее задание, вслух выразительно читала рассказ по литературе, и я услышал знакомый текст.

Если бы у Арсения были дети, про себя подумал Василий Васильевич, то он бы раньше узнал о рассказах в школьных учебниках. Гораздо раньше.

— А какой рассказ вам больше всего нравится?

Отец писателя ответил, не задумываясь:

— «Цветы и сажа».

Дети хором воскликнули: «Да-а!» — соглашаясь с выбором.

— А что вдохновляло его? — задал очередной вопрос Витя.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Витя.

— Виктор, ты задал хороший вопрос, серьёзный. Честно говоря, я даже никогда не задумывался над тем, что его вдохновляло. Но теперь, кажется, кажется, — жаль, что поздно, — я начинаю понимать… и даже знаю, наверняка, — и ты мне в этом помог, — что вдохновляло Арсения… точнее — где… Кстати, ты, Витя, мне чем-то напоминаешь моего сына. Такой же любопытный...

Василий Васильевич замолчал, повернул голову, посмотрел через широкое окно на простирающиеся до горизонта поля, задумался; и вдруг глаза его оживились — он что-то вспомнил.

— Стрекозья тропинка… — тихо произнёс старик, вглядываясь в даль. — Точно… да, стрекозья тропинка… Там, в дальнем поле… за рекой… на стрекозьей тропинке… За нашим огородом находились плавни, через которые была проложена деревянная кладка — по ней можно было перейти на другой берег. На том берегу была целина, поросшая дикой травой и цветами. Летом там бурьян и крапива вырастали с человеческий рост. Через то поле вела тропинка на хутор, которого давно уже нет. Не знаю почему, но Арсению нравилось там играть, бегать по той тропинке. Он так смешно называл её… стрекозиная…

— Там жили стрекозы? — спросила одна из девочек и захихикала.

— Да, конечно, и стрекозы тоже, — кивнул старик, рассматривая поля за окном. — Он бегал туда постоянно, наблюдал за ними и всякой другой живностью. Поймает стрекозу, прибежит домой и показывает её нам. Нравились они ему, потому что похожи на вертолёты. На той тропинке он пропадал часами. Мы, собственно, не придавали этому значения. Я даже забыть про это давно забыл. Но когда ты, Витя, спросил меня о вдохновении, мне сразу вспомнилась эта тропинка. Вы знаете, — Василий Васильевич сглотнул и посмотрел на учеников, — я сейчас делаю для себя открытие... И всё благодаря вам. Спустя столько лет, начинаю понимать своего сына. А ведь всё, что в детстве окружало Арсения: вода в речке, лягушки в ней, цветы в поле, птицы на деревьях, кузнечики, стрекозы на ветках, — вот это всё, получается, его и вдохновляло. И вот ещё что: у Арсения было одно очень важное качество — умение наблюдать. Точно, наблюдение… И терпение. Да, вот важные качества творческой натуры. Именно тогда, на той стрекозьей тропинке всё и начиналось. Там он формировался как писатель: у него складывался определённый склад ума, характер. Наблюдение и терпение друг без друга невозможны; они — неотъемлемая часть натуры любого творца. Арсений умел разглядеть такие мелочи, на которые взрослому-то человеку взглянуть недосуг... Спасибо тебе, Витя, своим вопросом ты помог мне узнать и понять моего Арсения лучше. Теперь я знаю, что его вдохновляло.

— Стрекозиная тропинка, — весело произнёс кто-то из детей.

— Стрекозья, — поправила учительница.

— Да, Арсенька тоже её называл «стрекозиная», — улыбнулся Василий Васильевич и вдруг с горечью в душе осознал, что он, оказывается, совсем не знал своего сына. Это ж каким он был в молодости невнимательным, чёрствым, не способным разглядеть душу Арсения и понять, какой у ребёнка богатый внутренний мир. За последние полчаса он узнал о сыне больше, чем за все годы. Поддержи он сына тогда, когда парень впервые поделился с ним той потрёпанной тетрадкой с первыми рассказами, поддержи его в творческом начинании, помоги, направь его в самом начале — и кто знает, возможно, судьба сына была бы иной, счастливой. И не стал бы он пожарным, а занимался бы своим любимым творчеством… «Господи, прости меня! — подумал про себя Василий Васильевич. — Прости, что я, бездушный, совсем не знал своего сына… ни капли не знал».

Прозвенел звонок. Классный час закончился. Отец писателя поднялся, поклонился ученикам и молча вышел из кабинета под аплодисменты и слова благодарности учеников и учителей.

*    *    *

Утомлённый походом в школу, но довольный, Василий Васильевич вернулся домой и прямиком направился в комнату Даши. Он спешил к книжным полкам над письменным столом внучки. В основном там были детские книги, но имелась и пара десятков взрослой литературы. Старик протянул руку и указательным пальцем, цепляясь за верхний край корешка, вытянул один из слипшихся обложками друг с другом томов Горького; положил книгу на левую ладонь, а правой погладил твёрдую и шершавую обложку с тиснёными на ней буквами и узорами.

— Дедушка, — послышался голос внучки, — ты чего?

— Да вот тут… решил посмотреть книги.

— Ты же не любишь читать, — удивилась Даша.

— Да? А, ну да, ты права… — смущаясь, ответил он девочке. — Но, знаешь, Дашенька, — Василий Васильевич ещё раз провёл по обложке ладонью и перевернул форзац, — мне захотелось читать. — Он поднёс раскрытую книгу, как птицу с распахнутыми крыльями, к лицу и несколько раз глубоко вдохнул, испытывая невероятное блаженство от запаха.

— Что ты делаешь, дедушка? — Даша непонимающе следила за странными действиями деда.

— Пропитываюсь, дорогая. Хочу понять, чем пахнут книги… Хочу читать, Дашенька, хочу любить читать. Как ты… — Он снова вдохнул запах книги. — У меня впереди куча времени, я всё здесь перечитаю…

— Ты же плохо читаешь, — напомнила внучка.

— А я научусь, Дашенька, научусь. Сначала медленно… буду тренироваться… а потом быстро. Научусь как ты — читать быстро. Хочу как можно больше книг прочитать, пока живу… Хочу наверстать упущенное...

— Зачем? Ты же телик смотришь.

— Понять хочу… Людей понять хочу, Дашенька. И почему… хочу понять… люди любят книги читать? Что в них такого… волшебного, что ли, важного? Вот в чём хочу разобраться. — А про себя старик подумал: «И тебя, сынок, пусть и поздно… но это не беда, что поздно… знать хочу», — и, перевернув титульный лист, направился в свою комнату, на ходу читая по слогам первое предложение в большой книге.

_____________________

Олег Анатольевич Визер родился на Сахалине в 1969 году. По образованию филолог. В прошлом учитель русского языка и литературы. Пишет рассказы. Публикуется в электронных СМИ, на литературных сайтах, в литературных журналах «Аргамак», «Смена». Живет в городе Мензелинске, Республика Татарстан.

Комментариев:

Вверх