Жил-был художник один

Ах, этот волшебный Тбилиси, этот великолепный Тбилисо! Ах, эти потрясающие сациви и сулугуни, чахохбили и хачапури, хинкали и чанахи! Ах, эта «Хванчкара», эти «Цинандали», это «Киндзмараули», и это «Мукузани»! Ах, этот Вахтанг со своей песенкой «Чито Гврито»:

Чито - грито, чито маргарито, да

Дмитрий Петрович с женой Наденькой просто обалдели от красот чудесного города. Гуляли по запутанным улочкам Авлабари, заглядывали в сказочные дворики Старого Тбилиси, наполненные ароматами местной кухни и громкими голосами старожилов, удивлялись необычным строениям Мтацминды, и смеялись радостно друг другу всякий раз, когда встречали на пути что-то неожиданное. А неожиданностей попадалось предостаточно.  Старуха-торговка, завернутая с ног до головы в чёрные шали и предлагающая купить любую из них: «Э, дарагой, падары сваей жэнщине платок. Сматри, заморзла савсэм! Из лучшэй авцы сдэлан, самую лахматую стрыглы. На сэвэре грэть, как пэчка, станэт. Ты с сэвэра?». Подвыпивший велосипедист, горланящий на весь квартал «Тбилисо» и не дающий обогнать себя целой веренице машин. Постовой, увещевающий лохматого пса, пытающегося ухватить его за штанину: «Слушай, дарагой, атстан, а? Савсэм задрал, а? Гдэ твой совэст?». Комбинации, бюстгальтеры девятого размера и цветные семейные трусы, гордо реющие на верёвке, перетянутой через дорогу между домами.

– Просто замечательно! – цокал языком Дмитрий Петрович и поднимал вверх фотоаппарат.

– Просто сказочно! – жмурилась от удовольствия Наденька, выщёлкивая на камеру телефона гордых грузинских кошек.

– Просто невероятно!

– Просто чудо чудесное! Вот только куколки для моей коллекции не хватает, и тогда уж, точно, полная Нирвана, – кивнула в сторону очередной сувенирной лавки Наденька.

– Стоп! – пресёк её попытку супруг. – Мы же договорились, покупаем только редкие вещи и только на блошином рынке.

– Ну так пошли уже на этот чёртов рынок, – капризно надула губы Наденька, – сколько можно меня мариновать, измучилась совсем. Третий день в Грузии, а я всё ещё без куклы! Время пролетит, не заметишь.

– Надюша, потерпи до завтра. Ты же знаешь, пойдём – пропадём. Сегодня город досмотрим, хинкали съедим, саперави выпьем, в театр сходим, а завтра, с утра пораньше, и окунёмся в волшебный мир блох. Ты – кукол искать, я – картины высматривать. У нас четыре дня ещё впереди, хватит.

Дмитрий Петрович собирал картины, а Наденька куколок. По возможности старались пополнять свои коллекции уникальными экземплярами, но всё больше случались бесполезные покупки, которые потом расходились по друзьям и знакомым. Денег на такие приобретения хватало раз-два в год, и радость от удач держалась долго-долго.

Наутро блошиный рынок Тбилиси встретил новых покупателей тепло и весело, как давних знакомых, моментально погрузив их в круговорот своей жизни. Аромат кофе и пряных булочек наполнял всё пространство барахолки от Сухого до Саарбрюкенского моста, перекинутого через Куру. Почти вся торговля шла прямо с земли. Всюду лежали покрывала и простыни, картон и байковые одеяла, газеты и даже ковры, на которых, порой в полнейшем беспорядке, валялась разная всячина от поношенной обуви до виниловых пластинок. Тут можно было найти и истрепанные временем книги, и советскую бижутерию, и детские игрушки, и русские самовары, и напольные часы с патефонами, и саквояжи с фотоаппаратами.  И только на облупленных столиках, раскладушках и самодельных прилавках товар выглядел упорядоченно: кинжалы и ножи отдельно, значки и медали отдельно, марки и открытки отдельно. Глаза покупателей вытанцовывали половецкие пляски, пытаясь отыскать в этом хаосе необходимую вещь.

Вытанцовывали глаза и у Дмитрия Петровича. Выплясывали до тех пор, пока не наткнулись на прислонённую к чемодану картину, какого-то местного художника. Работа была любительская, очень небрежная и скорее всего недописанная,  но, тем не менее, она привлекла к себе внимание. По всей видимости художник изобразил на холсте сельский пейзаж. Хотя Дмитрий Петрович мог и ошибиться. На переднем плане особо выделялись тёмно-зелёные пятна то ли многочисленных кустов, то ли деревьев, но полной уверенности в этом не было. Прорисовка была нечёткой, совершенно размытой. Деревья могли оказаться и чем-то другим. В середине картины просматривалось подобие водоёма, но и тут могло не сложиться. При определенном положении водоём превращался в пашню или огород. На заднем плане угадывались сельские домики, за которыми синели горы, а может быть и само небо.

– Что скажэш? Правда, красыва? Тэбэ нравитса? – неожиданно прозвучало рядом.

Дмитрий Петрович обернулся на голос. Возле него стоял типичный невысокий усатый грузин с классической кепкой-аэродромом на голове, и с любовью смотрел на произведение искусства.

– Замэчатэлный жывапыс! Пазапрошлый вэк, канец дэвятнадцатого, старина ещё при царэ. Втарой Пырасмани! Выжу по тваим глазам, что панравилса. Пакупай. Тэбэ, как знатаку, бонус.

– А что за художник этот ваш второй Пирасмани? – весело сощурился Дмитрий Петрович.

– Вай, ты нэ знаеш? – удивленно приподнял густые брови грузин. – Эта жэ Вано Вэпхвадзэ! Точна нэ знаэш?

– Нет.

– Вах, ви слыхалы, он нэ знаэт Вано Вэпхвадзэ! – повернулся продавец к соседям, и те укоризненно закивали. – Можэт ты и Ван Гога нэ знаеш, и Кустадыева с русскими красавыцами?

– Ван Гога знаю и Кустодиева тоже.

– Вот выдиш, Ван Гога знаэш, Кустадыева тожэ, а Вано Вэпхвадзэ нэт. Это нэ справэдлыва, слюшай! Давай, купи картыну, дома на стэну павэсиш, будэш знат, кто такой Вано, будэш гастям паказыват, мнэ спасыбо гаварит.

– Сколько стоит?

– Какой маладэц, всё панымает. Тэбэ, как цэнытэлю, за пятсот лари отдам, савсэм бэсплатна! – махнул вверх ладонью грузин.

– Пятьсот? – изумлённо уставился на него Дмитрий Петрович.

– Што? Многа? – развёл руками продавец. – Я тэбэ даром её отдаю, а ты глаза на мэня вилуплаэш! Врэмя маё тратыш. Иды атсюда, можэт гдэ дэшэвлэ вэликого Вэпхвадзэ купиш, – возмутился хозяин картины и обиженно отвернулся от покупателя.

Дмитрий Петрович удивлённо пожал плечами и продолжил обследовать рынок. Часа два супружеская пара внимательно изучала развал, с наслаждением втягивая в себя запахи ушедшего времени. От каждой вещи исходил свой неповторимый аромат – дух истории.

Наденьке удалось пополнить свою коллекцию прелестной французской фарфоровой куколкой первой половины двадцатого века, а Дмитрий Петрович удачно сторговал у старой торговки, плохо говорившей по русски, любопытный натюрморт с изображением абрикосов, рассыпанных по столу вокруг бокала с красным вином. Написан он был лет пятьдесят назад на фанерной крышке от посылочного ящика. Довольные собой и покупками супруги возвращались в гостиницу.

– Э, слюшай, зачэм мима идёш, на картину савсэм нэ смотрыш? – раздался позади знакомый голос. – Нэ хочэш Вэпхвадзэ забират, так и скажи. А то я тэбя тут цэлий дэн жду, дамой нэ иду. Никаму этот шэдевр нэ прадаю, голодный савсэм. Двадцат чэлавэк хатэли картину купит, всэм атказал, тэбэ бэрёг, а ты мима праходиш. Будэш пакупат?

– За пятьсот лари?

– Канэчна! Патрогай, – протянул грузин картину Дмитрию Петровичу, – натуральный масло, гдэ ещё такой найдёш? Это тэбэ нэ в магазынэ для сывэниров. Там всё нэ настаящее – эрзац.

–  Нет, дорого.

– Пачэму дорого? Пэтсот лари – дорого? Савсэм жадный, да? Совэсти нэт! Мнэ за нэё семсот лари давали, нэ прадал, тэбэ бэрёг. А ты – дорого! Аграбыт мэня хочэшь, па мыру пустыт! Знал бы, што такой крукул, вчэра бы другому прадал за тысачу лари.

– Так за семьсот хотели купить, или за тысячу? – улыбнулся Дмитрий Петрович.

– Вчэра за тысачу, сэгодна за сэмсот. Твой какая разныца? – возмутился продавец. – Иды давай дамой, и нэ мароч мнэ уже голаву. Но павэр, завтра сам прыбэжыш, спат вся ноч нэ уснэш. Мэтатьса по падушкам будэш, про Вэпхвадзэ думат.

Утром, сидя за чашкой кофе, Дмитрий Петрович с Наденькой наметали дневной план и рассмеялись послеобеденному посещению Сухого моста.

– За картиной второго Пиросмани?

– Обязательно!

Прогуляв всю первую половину дня в ботаническом саду, до краёв наполненным магией, и откушав в одном из подвальчиков старого Тбилиси эрбохачо, харчо, чашушули и кучмачи, супруги, взявшись за руки, неторопливо направились к рынку.

– Вай, сматры, Нино, идот! – донёсся издалека до счастливой парочки  зычный голос грузина. – Я тэбэ гаварыл, куда дэнэтса! Картина у нас валшэбная, нэ днём, нэ ночью нэ атпускаэт.

Дмитрий Петрович широко заулыбался продавцу, как старому доброму знакомому.

– Вот, гуляем по городу. Заодно решили и по рядам пройтись, вдруг вчера чего не заметили, мимо проскочили.

– А што здэс сматрэт? Сматры – нэ сматры, болшэ такой красату нэгдэ нэ увыдэш. Так толка Алэксэй Вэпхвадзэ мог нарысават!

– Как, Алексей? – удивился Дмитрий Петрович. – Вчера же Иван был.

– Развэ? Ты точна помныш? – подозрительно покосился на него грузин.

– Точно. Вы сами его Вано называли.

– Нэ можэт быт! Што я Вано от Алоши нэ атлычу? А тэбэ какой разныца, што Иван, што Алоша? Аны в адной сэмье жили. Это атэц и сын, нэ панымаэш, да?

– Не скажите. Возможно этот ваш Вепхвадзе Вано и второй Пиросмани, но тогда какой Алексей? Третий, что ли? А если третий, то и цена должна быть, как за третьего.

– Умный, да? – сняв кепку, задумчиво потёр затылок продавец. – Ладна, угаварыл, бэри Алошу за трыста лари.

– Надо подумать.

– Иды, думай. Толка долга нэ хады, купыт могут.

И этот день оказался удачным. За двадцать лари Дмитрию Петровичу достался простенький городской пейзаж, по всей видимости, долго пылившийся где-то на чердаке или антресолях. Краска в некоторых местах осыпалась, и на изображении виднелись какие-то потёки, но в целом картинка выглядела вполне сносно. Наденька же нашла однорукую куклу-марионетку фотографа грузина, и была этому необыкновенно рада. Возвращаясь обратно, она повела бровями в сторону знакомого продавца.

– Нас, верно, высматривает.

И действительно, владелец трёх Пиросмани тревожно рыскал глазами по пёстрой толпе, снующей вдоль торговых рядов. Заметив Дмитрия Петровича, пожилой грузин радостно замахал ему своей огромной кепкой.

– Давай, давай, иды скарэй суда! Ужэ устали тэбя ждат с Нино. Всэ глаза прасматрэли. Нэт и нэт савсэм. Думали, ушол – нэ прыдёш. Забыл, про тэбя тут Джаванни Вэпхвадзэ очэн скучаэт.

– Какой ещё Джованни? – от неожиданности подался назад Дмитрий Петрович.

– Как какой? – нахмурился грузин и показал на давешную картину. – Вот этот. Чачу пыл или вина многа.

– Не пил я ничего.

– Нэ пыл, а Джаванни нэ узнал. Можэт тэмпэратура?

– Может у вас температура?

– У мэна зачэм?

– Да просто бред какой-то. – потёр висок Дмитрий Петрович. – Этот ваш Джованни с утра был Алёшей, а вчера так и вовсе Иваном.

– Правда? – в свою очередь удивился грузин. – Вчера Иваном бил? Точна?

– Ну да, Иваном.

– И што тут нэ ясна? Иван, Джаванни – одна имя.

– Ага, то русское, то итальянское, то грузинское.

– Слушай, што прэстал, как в банэ лыст? Нэ знаэш нэчэго, так малчы, да? Джаванни – эта внук Вано, сын Алошы, он в Италии радылса, в самом Мыланэ, там гдэ Ла-Скала. Там Паваротти пэл. Ты опэру лубыш?

– Люблю.

– А гаварыш, што нэ знаэш, пачэму Джаванни. Вот мама и папа, каторый Алоша, его так назвалы. В чэст дэда. Толка на италянском. У тэбя внуки эст?

– Нет.

– Вот кагда будут, ты их тожэ в чэст дэда назавы. Так всэ дэлают. Памят.

– Ну ладно. А картина тогда чья?

– Всэх! – обозлился грузин. – Ты савсэм нэ панымаэш? Или издэваэшса.

– Почему издеваюсь? Не понимаю, – искренно посмотрел на продавца Дмитрий Петрович.

– Вся сэмья Вэпхвадзэ – художныки. Аны всэ вмэстэ картыны рысуют. Всу жызн, из пакалэныя в пакалэныя.

– Сколько лет?

– Многа. Можэт сто, можэт болшэ. Дэд начынаэт, сын патом далшэ прадалжаэт, внуки закапчывают. Вэздэ так.

– И поэтому дорого?

– Канэчна! А как ты хатэл? Здэс какой труд? Сто лэт картыну пышут, нэ раз-два ляп. Одын зэмлю рысуэт, другой – лэс и полэ, трэтый – нэбо и воду. Патом адын шэдэвр палучаэтса. Сам выдыш.

– Ну уж, конечно, шедевр, – скептически ухмыльнулся Дмитрий Петрович.

– А ты выдыш, какой здэс мазок, выдыш, какой тэн? – обиделся грузин.

– Нет, не вижу, – сделал шаг в сторону от картины Дмитрий Петрович.

– Правэлно, нэ выдыш! У абыкнавэннаго художныка всо проста, а у классыка нэчэго нэ панятна, патаму и дорага. Павэсыш такую картыну на гвозд, и ходыш вакруг нэё всу жызн, и думаеш, што там на нэй нарысована. И мэчтаеш всэгда. Сэгодна адна мэчта у тэбя, патаму што солнце так пасвэтило на краски, завтра у тэбя втарая мэчта, патаму што солнца луч на картыну лёг с другой стараны, а послэзавтра трэтий мэчта, патаму што солнца луч вапшэ нэкуда нэ лёг, тэмно на улыцэ, вэтэр адын и дожди дот. Сагласэн?

– Ну наверное и так бывает. Только мне авангард не нужен, я пейзажи люблю.

– Э, какой авангард, слюшай. Мнэ самаму авангард нэ нужэн. Маяковский толька замэчатэлный, но он – грузын, у нас радылса. Тут ныкакой нэ авангард, тут пэйзаж и ест, как у Лэвэтана. Помныш его картыну «Кладбищэ на Волгэ»? Я в Масквэ в Трэтаковкэ бил, кагда в сэсэре жили, Лэвэтана увидэл – лубов на всу жызн. Вэпхвадзэ тожэ Лэвэтан, толка в Грузии.

– Да ну?

– Нэ вэрыш? А вот пасматры, – стал тыкать пальцем в тёмно-зелёные пятна на холсте грузин, – вот горы, выдыш, Казбэк.

– А почему они зелёные? Горы, если вдали, чаще синие.

– Какой сыные? Сыный нэбо, а тут лэс в гарах. Ты што, лэса нэ видэл?

– Видел. Ну, допустим тут лес, а где тогда Казбек? Там же снег круглый год на вершине.

– Э, какой снэг? Расстаэл снэг, экалогия такой сэгодна, тэпло вэздэ, парник на зэмлэ. Заводы там, фабрыки, машины ездат, воздуха нэ стала савсэм, адын газ. Вот и на Казбэк дашол, всо атравыл. Купишь картыну?

– Не знаю. Надо подумать ещё. Тут даже авторской подписи нет. Как определишь – Вепхвадзе это, или нет?

– Ты какой-та тугой дум, вродэ так па русски. Очен долга думаэш, два дня ужэ. Так и памэрэт можна. И што здэс апрэдэлат, и так выдна, настаящый Вэпхвадзэ. Нэ вэрыш? Тэбя как завут?

– Дмитрий.

– О, Димэтр, харошее имя, умное. А мэна – Арчыл, или Арчи завы. А ты знаэш, аткуда твой имя?

– Вроде греческое.

– Маладэц, знаэш. Димэтр – это бог в Греции, он палями и уражаями рукавадыл. Ты сам аткуда прыехал?

– Из Калининграда.

– О, Лэнинград, красывый город, чут хужэ Тбилисо. Я там бил давно, эшо в савэтскае врэмя. В Эрмитаж хадыл, на Аврору хадыл, в Лэтнэм саду хадыл, в Пэтропавлавку хадыл, по Нэвскаму хадыл. Панравылса мнэ Лэнинград. Но скучна. Грузын мала, пэсэн мала, Куры нэт , Авлабара нэт, вино – дран. Прасты. Картину завэрнут?

– Я ещё не решил, – задумчиво посмотрел на «шедевр» Дмитрий Петрович.

– Пачэму нэ рэшил, а? Иза подпэси, да? Ка мнэ ужэ сорак чэлавэк падхадилы, прадат прасылы, пэтсот лари давалы, на подпыс нэ сматрэлы. Нэ прадал, тэбэ бэрог, как другу. А ты – нэ рэшил. За двэсти лари нэ рэшил. Бэсплатно савсэм! Бэри, пака дошева, – настаивал Арчил.

– Я думаю.

– Вах, ты слышала, Нино, он эщё думаэт. Индук тожэ думал, пака в харчо нэ папал. Можэт чачи выпьем, чтобы думал быстрэе? Или в нарды сыграэм?

– Нет, сегодня не могу. Сейчас в консерваторию идём оперу Доницетти слушать.

– Навэрно «Любовный напыток»?

– Точно, – удивился эрудиции грузина Дмитрий Петрович.

– Какой маладэц! Завтра расскажэш, как пэли. Я патом тэбэ «Сулико» спаю. Сравныш, – и, повернушись к жене, Арчил добавил. – Пасматры Нино, Димэтр на опэру идот, наш чэлавэк, настаящый грузын.

После спектакля супруги в отличном настроении неспешно возвращались в гостиницу. По дороге они бесконечно делились между собой впечатлениями об опере, консерваторской акустике, актёрах и певцах, об оркестре и зрителях. И только в номере вспомнили о продавце-грузине.

– Когда к Арчилу завтра пойдём торговать Вепхвадзе? – подмигнула супругу Наденька.

– Как обычно, после обеда.

– А давай с утра. С утра мы туда ещё не ходили.

– Ну, давай, – согласился Дмитрий Петрович, – позавтракаем и пойдём.

– Нет, давай совсем рано пойдём, когда ещё и торговли нет, а продавцы только-только подтягиваются к рынку и начинают раскладывать свои сокровища.

– Так это часам к восьми надо уже там быть. Встанешь?

– Встану, – уверенно ответила Наденька и хитро прищурилась. – А ты представь, какое лицо будет у нашего замечательного грузина, когда он увидит, что мы его уже ждём!

– Нет, не могу. Хотя…, – вдруг рассмеялся Дмитрий Петрович.

– Вот-вот.

Арчил, впряжённый в самодельную коляску, наполненную товаром, полусонно двигался к Сухому мосту. Рядом с ним, высоко подняв подбородок, аристократично вышагивала Нино, раскрыв над головой китайский зонтик и придерживая подмышкой дамскую сумочку. Её взгляд был устремлён поверх голов идущих навстречу людей.

– Гамарджоба, Арчи! Гамарджоба, Нино! – приветствовали пару ранние торговцы.

– Гагимарджос, Гиви! Гагимарджос, Ашот! Гагимарджос, Елена! – кланялся в ответ Арчил.

– Гагимарджос, – небрежно отвечала Нино.

– Арчи, Нино, там вас ужэ ждут, – предупредили по дороге супружескую чету.

– Ждут? Кто ждот, скажи? – окончательно проснулся Арчил.

– Увидишь.

– Димэтр! Надин! – широко улыбаясь, закричал на весь рынок грузин, заметив, стоящих на его торговом пятачке, знакомых. – Вах, какой нам падарок, Нино! Пакупатэли раншэ прадавца прэшлы. Эта балшой чэст для нас! Такая удача можэт адын раз в жизни бываэт. У мэна пэрвые – точна! Давно ждош? – заключил Дмитрия Петровича в свои объятия Арчил.

– Ещё солнце не встало, пришли, – пошутил Дмитрий Петрович, аккуратно высвобождаясь от цепкой хватки.

– Ты слышала, Нино, какой джигит – Димэтр! Ночю, в тэмнатэ к нам с табой са сваей Надин пашол! Нэ напугалса! Настаяшый гэрой! Мцыри! Я тэбэ за эта Бруно Вэпхвадзэ за сто лари падару! Павэсиш дома на стэну, Арчи с Нино добрым словом помныт будэш. Мы ыкат станэм, тэбя с Надин вспомним. Дай, пацэлую!

– Слушай, Арчил, – от переизбытка чувств перешёл на «ты» Дмитрий Петрович, – а почему сегодня уже Бруно? Вчера ещё Джованни был. Второй внук, да?

– Ай, маладэц, Димэтр! Умный какой! Пачты чут-чут нэ угадал, – весело рассмеялся грузин. – Бруно – это правнук Вано. У Вэпхвадзэ цэлый дынастия художныкав, как у вас Рурыки. Ат кназа Игара до батки-цара Ивана Грознава. Сэмсот лэт Русью правэли, так и у нас Вэпхвадзэ болшэ сто лэт рысуют. Дай Бог им таланта эшо на пэтсот лэт и далшэ. Я тэбэ тут подпыс напысал на картынэ от всэх Вэпхвадзэ. Тэпэр купиш?

– Какую подпись? – у Дмитрия Петровича отвисла челюсть от изумления.

– Ну ты вчэра жалэл, што подпысы художнэка нэт. Я падпысал. Тэпэр эст, сматры, – развернул Арчил перед ошарашенным покупателем полотно. – Правда, красыва?

Внизу картины, слева направо, во всю ширь, красным фломастером кривыми русскими буквами было написано: «Вэбхвадзэ Вано – атэц, Вэбхвадзэ Алоша – сын, Вэбхвадзэ Джавани – внук, Вэбхвадзэ Бруно – правнук. Картынэ сто лэт. Пэйзаш. Казбэк в лэсу.»

– Мама, родная! – ахнул Дмитрий Петрович.

Наденька, отвернувшись в сторону, кусала носовой платок, глаза её наполнились слезами, а плечи вздрагивали.

 – Нравытса тэпэр? – улыбался Арчил, вопросительно глядя на покупателя. – Бэрош?

– Очень нравится! С подписью просто шедевр! За такое и переплатить не жалко. Гениально! Беру! – отсчитал сто пятьдесят  лари Дмитрий Петрович.

– Вай, маладэц, Димэтр! Тэбэ – удача, мнэ – удача. Ты замэчатэлный пакупатэл! Лучшый у мэна.

– А ты, Арчил, замечательный продавец! Лучший у меня.

– И у меня, – подтвердила Наденька, вызвав первую улыбку на лице Нино.

Грузин протянул деньги супруге:

– Нино, царыца мая, схады к Софико, вазми у нэё чачу, хачапури, винаград. Скажи, Арчи друга встрэтил, из Лэнинграда прэлэтэл са сваэй Надин. Празнык у нас. Шашлыки у Дато купы, у нэго из настаяшэй авцы.

– Моя Надя чачу не пьёт, крепкая она.

– Пачэму – крэпкая? Нэчэго нэ крэпкая, чут крэпчэ вина, савсэм как лэманад.

– Да и времени у нас нет.

– Пачэму нэт? – нахмурился грузин. – Зачэм абижаэш? Всэго час пасэдим, пагаварым, я тэбэ «Сулико» спаю. В нарды играэш?

– Нет.

– Научу.

Через два часа, выпив из пластикового стаканчика очередную порцию чачи, Арчил выпрямился, зажмурил глаза и в третий раз затянул:

Сада хар чемо Сулико?

Второй куплет подхватили соседи Арчила, тоже поднявшись со своих мест во весь рост, а третий куплет запевал уже весь рынок. Закончилось невероятное исполнение дуэтом Арчила и Нино.

– Это тэбэ на пращаниэ от всэй Грузии, – склонил голову Арчи.

– Боже, какие голоса, какие голоса! – плакала в восторге Наденька.

– Ты должен к нам приехать, Арчи, слышишь, должен, – требовал у грузина ответа совершенно обалдевший Дмитрий Петрович. – Обязательно с Нино! Мы вместе решим, где повесить твою картину. Дай слово, что приедешь.

– Прыеду, дарагой, абэзатэлна прыеду. Давно хачу в Лэнинград. И Нино пускай пасмотрыт на втарой Тбилисо.

– В Калининград, – обнимая за плечи Арчила, поправил Дмитрий Петрович.

– Э, какой в этам разныца, Калынинград-Лэнинград. Главнаэ, што у нас с табой, Димэтр, Грузия и Расия навсэгда!

– У нас с тобой, Арчи, точно Россия и Грузия навеки!

Эйнштейн

Иосиф Сигизмундович Сиропчик актёром в губернском театре числился замечательным, играл там с молодых времён и, почти всегда, с неизменным успехом. Аншлаги, букеты с признательными записочками, следы губных помад на щеках – всё это каждодневно пребывало в жизни заслуженного лицедея. Исключения выпадали только на сроки болезней, отпусков и ремонта сцены. Ролей всяческих за свою долгую творческую жизнь Иосиф Сигизмундович опробовал немерено, от героев-любовников, до царей и богов Олимпа. Да как отыграл, шельмец! Поклонники дарили ему коньяк и водку, виски и портвейн. Поклонницы, что в партере, что на галёрке, рыдали от восторга, всякий раз порываясь в конце представления забраться на подмостки и облобызать своего кумира, или удушить его в объятиях. Да и актриски особо не отставали. Как входили в раж, играя жён и любовниц героя в различных мелодрамах, так и после их окончания продолжали в засос целовать Сиропчика, закатывать ему скандалы, бить пощёчины и пытаться уехать к нему домой. Может такую афёру кому-то и удалось в конечном итоге провернуть, если бы не Капа – законная супруга Иосифа Сигизмундовича. Капиталина слыла женщиной строгой, постоянной и решительной. К тому же и веса была солидного, не в пример всем этим комедианткам. Могла и прибить ненароком. Иосю Капа прибрала к рукам ещё до его поступления в театр, забрав пьяненьким исхудавшим студентиком из привокзального кафе, где работала на тот момент поварихой, к себе домой. Иосифу у Капы понравилось настолько, что он через неделю сделал ей предложение. С того момента все бытовые заботы покинули Сиропчика раз и навсегда. Правда вместе с ними исчезла и возможность крутить романы на стороне, но с этой утратой Иосиф Сигизмундович быстро свыкся, предварительно получив от Капиталины несколько ударов скалкой по голове и заработав от неё же перелом носа и пару десятков фингалов.

Капиталина театр не любила, считала его рассадником разврата, и являлась туда только по вечерам, чтобы отвезти своего благоверного в семейное гнездо, вырвав его из хищных когтей обожательниц.

– Ося, – грубо отталкивала она плечом очередную зазевавшуюся поклонницу, – опять?

– Что ты, Капушка, – пьяненько улыбался супруге Иосиф, – и даже в мыслях ни-ни.

– Знаю я, какое ни-ни, тебя и на минуту оставить без присмотра нельзя, – выдёргивала Капиталина из рук триумфатора цветы и всучала ему взамен пару пакетов, наполненных продуктами, которые успевала купить в супермаркете напротив.

– Ты за своей Капой, как за китайской стеной, никакие цунами не страшны, – завидовали Сиропчику его бобыли-сослуживцы.

И всё бы хорошо, да только вот…

Практически от всех дурных привычек отучила своего Осю Капа, но не от спиртного. Тут Сиропчик проявил упорное сопротивление:

– Что ты меня последней радости жизни пытаешься лишить! – огрызался каждый раз Иосиф Сигизмундович на очередные попрёки со стороны жены, что вечно у него по вечерам зенки залиты. –  И так полностью под тобой хожу, оставь хоть тут кусочек свободы. Я, к тому же, дома вообще ни грамульки в рот не беру без твоего разрешения. Только и отдыхаю, что на работе, где рюмочку-другую по ходу спектакля в себя опрокидываю. Вот и отстань хоть там.

Капиталина и отстала, махнув рукой на последнюю  мужнину блажь.

Но вот в театре от такой блажи Сиропчика за многие годы откровенно устали. Иосиф Сигизмундович очень даже спокойно мог и на зрителей накинуться в середине последнего акта, находясь под парами водочки или портвейна:

– Чего припёрлись? Сидите тут, глазеете. На Сиропчика посмотреть? Нравится вам Сиропчик?  Ну смотрите, где вы ещё такого гения увидите!

После подобных отступлений от репертуара, администрация впадала в истерику, грозилась лишить Иосифа Сигизмундовича тринадцатой зарплаты, всех премий и бонусов, отстранить от спектаклей и вообще уволить по статье за профнепрегодность. Сиропчик винился, на неделю прекращал прикладываться к стакану, но потом всё повторялось. Приходилось терпеть и дальше его выходки, понимая, что альтернативы герою-любовнику и царю-батюшке в труппе просто нет.

Однако, как только у бога Олимпа наступил пенсионный срок, директор театра Парнас Рожденович Бубашвили тут же пригласил его в свой кабинет и сходу объявил:

– Всо, Ёсиф Сыгызмундыч, твой служба артыста в нашым тэатрэ закончылся, хоть ты и гэний канэчна. Но зная тваи заслуги и любов народа мы тэбя нэ виганяем. Мы тэбя просим пэрэйти в суфлоры. Ты вэсь рэпэртуар, как сваи пят пальцев знаэшь, наизуст виучил, будиш падсказыват из бутки. Нэ спорь, ми тэбэ чэст аказываем. Главным суфлором дэлаем. Согласэн?

– Согласен, – тут же дал добро Сиропчик, представив себя полностью  во власти Капиталины.

– Вот и замэчатэлно, – обрадовался положительному ответу Парнас Рожденович. – Праводым тэбя на пэнсию, как бога! Паздравым со всэм уважэнием. А чэрэз нэдэлю занымай бутку, она твая. Ужэ сэчас можэш сматрэт новая мэсто.

Иосиф Сигизмундович не стал оттягивать процесс освоения нового места работы, отнёс в суфлёрскую кабину из своей гримёрки любимый стул, подобрал удобную подушку и даже умудрился прикрепить к стене навесной столик под графин с водой. В общем создал себе максимально приемлемые условия для долгого малоподвижного нахождения в стеснённом пространстве.

Поначалу за Иосифом Сигизмудовичем оставили почти такую же зарплату, что он получал в актёрах, но с условием ежедневной озвучки текстов.

– Будешь начитывать все мои сложные пьесы, – наставлял его главреж Сакалаускас. – Но ничего Ёсеф, ты – человек опытный, почти весь репертуар наизусть знаешь, справишься.

– Мишка, всё будет нормалёк с моей стороны, – чокнулся с Миндаугасом фужерами Сиропчик. – Главное, чтобы актёришки повторяли правильно, а так, ноу проблем.

– Особое внимание нашей приме Афродите Снежной.

– Фроське, что ли?

– Ну да, Афродите. Ты же понимаешь, за ней стоит Парнас Рожденович, поэтому сбоев быть не должно, от этого и наш гонорар зависит, и наше место. Память у неё короткая, роли не запоминает, что будешь ей в уши вдувать, то и в зал улетит.

– Да знаю я, эту Снежную, как облупленную, не раз вместе на сцену выходили. Мозгов никаких совершенно. Я этой дуре и во время спектакля постоянно её текст наговаривал. Бездарная пустышка.

– Тс, – опасливо покосился на дверь Сакалаускас, – Может мозгов у Афродиты и нет, зато Парнас Рожденович есть и формы какие! Пальчики оближешь. На неё мужики из прокуратуры и следственного изолятора ходят. Сам губернатор букет присылает, так что…

– Это конечно, формы у неё волнительные, почти как у моей Капы, тут не поспоришь. Ей бы на рынке торговать, цены б бабе не было.

– На рынок её нельзя, – улыбнулся главреж, – складывает плохо, проторгуется.

– Судя по ору из бухгалтерии после выдачи зарплаты, со счётом у неё всё в порядке, – ещё раз чокнулся с Сакалаускасом Иосиф Сигизмундович.

– Да ладно тебе, Ёсеф, пусть играет, жалко, что ли. Твоё дело теперь – подсказать вовремя, а не рядом с ней на сцене прыгать, – закусил коньячок ломтиком лимона Сакалаускас.

Через пару месяцев Афродита Снежина ластилась к директору Бубашвили

– Ой, Парнасик, какой ты шутник оказывается. Сиропчика в конуру, как дворнягу какую, загнал. Там ему самое место оказалось. Ещё б на цепь посадил, вообще прикольно было б на него смотреть. Ав-ав.

– Гы-гы-гы, – заржал Парнас Рожденович. – И мыску пэрэд мордай паставит. Гы-гы-гы.

– И косточку туда положить.

– Гы-гы-гы.

– Люблю тебя, Парнасик, – чмокнула в залысину директора Афродита.

– И я тэбя, Арфочка, – расплылся довольной улыбкой Бубашвили.

– Знаешь, Парнасик, мне теперь в сто раз лучше играется, когда Сиропчик в будке сидит. Я и слова не зубрю, и перегар его не нюхаю.

– А я тэбэ, Арфочка, всэгда гаварыл, что Ёсиф – гэний. Он, что на сцэнэ, что пад сцэнай, адынакава харош.

– Хи-хи-хи, шутничок ты мой.

– Шютка-шюткой, но тэбэ же лэгчэ стало, да?

– Легче, золотце моё, намного легче.

Спустя ещё месяц прима-актриса жаловалась директору.

– Парнасик, Сиропчик пьёт, паразит. Я к концу спектакля сегодня уже задыхаться стала от его перегара. Сначала на партнёра подумала, что он  на грудь принял для смелости. Боится меня обнимать на сцене. Но нет, не воняло от Безрукавкина. Подошла к будке специально, а оттуда разит, как из помойки, и глаза у Сиропчика красные.

– Харашо, пупсык, я с ным пагавару завтра, сдэлаю внушэний.

– Сыгызмундыч, нэ пэй, да? – выговаривал Бубашвили стоящему перед ним суфлёру, утопая в директорском кресле. – От тэбя пэрэгар на вэс тэатр, слюшяй. Афрадыта задыхается уже савсэм, скора отравится, ты этого хочеш?

– Я не пью, Афродита наговаривает.

– Э, Ёсиф, знаю тэбя, – развёл руками Парнас Рожденович. – Прэмию нэ дам, оклад заныжу, еслэ паймаю.

Следующим вечером почти сразу после второго антракта из суфлёрской будки раздался такой мощный храп, что актриса Снежная аж вскрикнула от испуга, а публика разразилась безудержным хохотом и устроила бурные авации.

– Сыропчык, ты алкач, да? – в ярости вышагивал вдоль своего стола  Парнас Рожденович, злобно посматривая в сторону виновато сидящего на стуле Иосифа Сигизмундовича. – Ты нэ можеш бэз водки, да? Ты спэктаклю чут нэ сорвал вчэра, храпэл на вэс зал! Чэго малчыш? На пэнсию савсэм захатэл? Гавары.

– Я не пил, – пробубнил в ответ Сиропчик. – Устал просто, постановка очень длинная, вот и уснул. С кем не бывает.

– Какой – устал проста? – остолбенел Бубашвили. – Какой – уснул? Какой эщо – с кэм нэ бывает? Са мной нэ бывает. Нэ пил он! Я сам лычно графын твой нухал и стакан тожэ. Водку пил!

– Враги, – ещё тише проговорил Сиропчик, – завистники. Они подлили.

– Какой – враги? – опешил Парнас Рожденович. – Какой – завыстныки? Ты эщо скажи, что это Афрадита тэбэ водку налила.

– Не знаю, не видел, может и она, та ещё штучка, – прошептал суфлёр, упорно смотря под ноги.

– Ты что, савсэм идыёт? – заорал Бубашвили на бедного Сиропчика. – Ты эщо скажи, что это я тэбе чачу налывал. Вот что, Ёсиф, эщо раз уснеш на работа, потом будэш дома досыпат вмэстэ с Капай навсэгда. Понэл мэня, да?

 – Понял.

– Ну и атлычна. А пака за табой началнык пажарной слюжбы Падкарытав прысмотрыт. Будэт пэрэд работай графын твой нухат и карманы сматрэт.

Месяц Сиропчик держался, ходил трезвым и хмурым. То ли жёсткий контроль Подкорытова повлиял на суфлёра, то ли перспектива остаток жизни провести исключительно в обществе Капы, но от Иосифа Сигизмундовича и на расстоянии нескольких метров совершенно не пахло алкоголем.

– Маладэц, Ёсиф, заслужыл прэмыю, – вручил персонально Сиропчику бонусный конверт Бубашвили.

Но уже через день раскрасневшаяся Афродита влетела в директорский кабинет и с ходу заорала:

– Парнасик, выгони немедленно эту дрянь из театра! Или он – или я!

– Что опят случился, дарагая?

– Эта скотина снова напилась и…, – разрыдалась актриса, уронив голову на стол.

– Опят захрапэл? – нахмурился Парнас Рожденович.

– Хуже.

– Что эщо – хужэ?

– Дурой меня обозвал безмозглой.

– И ты павэрила, голуб мая крылатая?

– О чём ты говоришь, Парнас? – слёзы тут же исчезли на лице Снежной, превратив её в холодную королеву. – При чём тут – поверила? Он меня при всех актёрах оскорбил, весь зал слышал, хохотал, хлопал, «браво» кричал. Выгони его!

– Успакойся, мой лубов, сэйчас выганю.

Разъярённый Парнас Рожденович бросился в суфлёрскую. Виновника скандала на месте не оказалось, и директор накинулся на Подкорытова.

– Гдэ этот свыня?

– Домой убежал, как только закрыли занавес.

– Пяный? Как мог напытса! Ты куда сматрэл? Карманы провэрал? Графын нухал?

– И проверял, и нюхал, не было спиртного.

– В пэрэрыв в буфэт хадыл?

– Никуда не ходил, в будке сидел.

– Тагда как?

– Не знаю, – пожал плечами Подкорытов.

– Завтра всё абыщи, провэр каждый щолка. Глаза с нэго нэ пускай.

Вернувшись в кабинет, Бубашвили нашёл там успокоившуюся Афродиту.

– Выгнал?

– Нэт. Нэ был его, дамой удрал.

– Завтра выгонишь?

– Сразу нэ магу, Арфочка, нада паймат, как на работэ пьёт, – виновато поцеловал ручку своей пассии Парнас Рожденович. – Эсли бы на рынке работал у мэня, кагда я там дыректар биль, в одын сыкунд уволил би. И штраф эщо дал, и в морду. А тут нэ магу, интэлэгэнсыя, чорт её.

Две недели к ряду Сиропчик являлся в театр трезвым, а покидал его, что называется, на бровях, но обнаружить тару, из которой он пил, так и не удавалось. Его обыскивали, не пускали в буфет, отслеживали каждую его встречу с работниками театра – всё в пустую. Результата по выявлению алкоголя не было, а перегар был.

– Назначаю прэмию, кто Сыропчыка с бутилкай паймаэт. Тры аклада и бонус, – пообещал Бубашвили.

Восьмого марта играли «Чайку». В финальной части Снежная в роли Нины Заречной эмоционально признавалась Константину Треплеву со слов Сиропчика, доносившихся из суфлёрской:

– Я мелочная, ничтожная актриска, играю совершенно бессмысленно. Я не знаю, что делать с руками, они у меня словно грабли, сами по себе. Так и не научилась стоять на сцене, владеть голосом, память никакая, всё по подсказке. Короче, полная бездарность! И, главное, ведь понимаю, что играю ужасно, а всё равно прусь на сцену. Какая я чайка – я галка залётная. Нет, не то… Голова что-то совсем не варит. Одна пустота. О чём это я? А, о сцене… Я думала, что уже настоящая актриса, что я – чайка, но вы то знаете, что это ложь. Моё истинное предназначение – у прилавка стоять. Это мой путь, это мой крест.

Треплев в изумлении отвечал Афродите, еле сдерживая хохот:

– Да, вы нашли свою дорогу, вы теперь знаете, куда вам идти. Может и мне с вами?

– Я пойду одна. Я есть хочу. Прощайте.

Занавес дали чуть раньше, не дожидаясь конца пьесы. Зал ревел от восторга и требовал на «бис», Снежная билась в истерике на руках Бубашвили, а Сиропчик, подняв воротник пальто, шёл, пошатываясь, к метро и плотоядно улыбался.

– Я нашёл, я нашёл! – с победным криком ворвался в кабинет к Парнасу Рожденовичу Подкорытов. – Я вычислил и нашёл!

– Что нашоль? – вонзил в «пожарника» суровый взгляд Бубашвили.

– Тайник Сиропчика нашёл!

– Гдэ? Вэди, паказывай, как нашоль!

– Да я тут случайно узнал, что Сиропчик, оказывается, два раза в день наведывается в театр. Вечером, понятное дело, на работу, а ещё и утром является всего на полчасика, вахтёр проболтался. Никуда не заглядывает, а прямиком на сцену. Походит туда-сюда, и назад. Мне подозрительным показалось, чего утром-то шастать по пустому залу, вот и решил проследить.

Сегодня, как только рабочие пришли, спрятался в ложу. Сижу, жду. Появляется через какое-то время Сигизмундыч, ну я в прореху подсматриваю, что делать станет. Он туда-сюда прошёлся, остановился у занавеса, постоял пару минут, поправил там что-то и исчез.. Я ещё подождал для конспирации, ну и туда. И вот! – Подкорытов расправил занавес и гордо указал пальцем вниз.

На уровне колена Бубашвили к занавесу был пришит потайной карман из такого же материала, что делало его совершенно незаметным. Парнас Рожденович наклонился к накладке и засунул внутрь руку.

– Опа! – извлёк он наружу поллитру водки, покрутил её перед собой и непонимающе уставился на Подкорытова. – А как он пьёт, эсли в буткэ сэдит?

– Занавес прикажите закрыть.

– Закрывай, – скомандовал директор работнику сцены.

Огромное полотно бесшумно заскользило вдоль рампы. Когда занавес остановился, потайной карман оказался ровно перед окошком суфлёра.

– Вах! – изумлённо выдохнул Парнас Рожденович. – Как в кино! Эщо павтари.

Занавес разъехался.

– Давай назад!

Полотно вернулось к будке.

– Вах! – восторженно хлопнул в ладоши директор, – Как в рэстаранэ, прама к сталу!

– Давай опят.

– Вах!

– Давай сначал.

– Вах!

Бубашвили спустился в будку и оттуда ещё минут десять раздавалось:

– Закрывай! Вах! Открывай! Вах! Закрывай! Открывай! Вах….

При этом каждый раз звучал счастливый, почти детский, смех.

– Наверное уволите теперь Сиропчика, – сочувственно шмыгнул носом Подкорытов.

– Нэ в коэм случаэ! – энергично замотал головой Парнас Рожденович, – Нэ в коэм случаэ! Ёсиф – валшэбнык! Он – талант! Он настаящый Энштайн! Сыропчык  до самай смэрты в тэатрэ работат будэт, как Пушкын. Он – гэний!

Комментариев:

Вверх

Вверх