Читать/скачать повесть полностью в формате .pdf

Несмотря на то, что собаки давно скололись, я всё ещё держал свой «зауэр» наизготовку, всматриваясь в молодой ельник, проросший вдоль старой лесной дороги. Заяц, судя по его замашкам, облапошив собак, должен был вернуться обратным следом, как раз через эти небольшие, в пояс, но частые ёлочки.

Но едва моё длительное ожидание не было вознаграждено - по ту сторону поросли послышался (или мне всё-таки это показалось?) тихий шелест опавшей листвы, - как заиграла труба. Таких её переливов я не слышал больше нигде, только здесь, у моего старого друга, местного егеря Зосимыча. Этот запев трубы оповещал весь лес, всех его обитателей и охотников, что собаки, бросив зайца, вышли к хозяину, что косой, как победитель, может быть свободен, а охотникам нужно поспешить на её звонкий голос.

С Иваном Зосимовичем Прохоровым я охочусь уже более двух десятков лет и всю его хитрую систему знаков изучил почти досконально. Почти - это потому, что знаю каждый сигнал, предназначенный для охотников, а вот то, что он напевает своим гончим, для меня, как и для всех остальных, кто имеет счастье с ним охотиться, до сих пор остаётся страшным секретом. Сколько раз за все эти годы я, да и не один я, просили его посвятить во всю премудрость переливов его трубы, но он твёрдо и неизменно отвечал каждому одно:

- Ну, зачем тебе это? Ты что, выжлец?

Так что, несмотря на то, что сейчас при мне у Зосимыча меняется уже третье поколение гончих, всё так же подвластное звукам его трубы, я до сих пор не знаю, о чём он там с ними на весь лес разговаривает. Точно могу сказать только одно: на его запев «та-та-ти-ту-ту» («Гнесинку» я не заканчивал, так что это как-то так, очень приблизительно), все его гончие отдавали голос сразу же, в каком бы острове леса они ни находились.

К слову, Зосимыч все окрестные угодья делил на так называемые «острова» - небольшие участки одного леса, границами которых служили овраги, ручьи, редкие в этих глухих местах электролинии или дороги.

- Вот смотри, - поучал он меня первые годы нашей дружбы, - этот остров Лосиный (здесь зимой в делянках лоси часто жируют) начинается от оврага, потом его граница идёт по десятке на Паново, затем выходит на Булагинское поле, и уж потом по Запашкинской дороге снова вертается в этот овраг. Понял?

Я кивнул.

- За десяткой - остров Бобриха. Место тебе уже знакомое - мы там с тобой на прошлой неделе зайцев гоняли, а вот за Булагинским полем - Термос.

- Термос? Что за название такое неместное? - удивился я.

- Хе... - неожиданно весело начал Зосимыч. - Было дело по молодости... - теперь он вроде как смущённо потупил глаза, но было видно, что рассказывать об этом ему будет приятно. - Хорошо мы с дружком моим Егоркой тогда на охоте назюськались. Хо-ро-шо, - повторил он по слогам так, что сразу стало понятно, что слово это определяло то состояние его души, а никак не служило мерой выпитого.

- Я тот раз даже термос потерял. А ведь мой термос был гордостью всей деревни: их во всём районе было два - один был в райцентре у председателя райисполкома, а второй - у меня. За щенка горожанин отдал. Прямо с кофеем. Так он рад был, что я согласился. Трофейный термос, немецкий, не то что у председателя - «Семилетовский завод вакуумных приборов», - не без издёвки проверил старик свою память. - Потому пришлось исходить остров вдоль и поперёк. Искал неделю, не меньше. С тех пор наши деревенские то место Термосом и прозвали. Не в укор, но в напоминание, - Зосимыч улыбнулся.

- Так вот, - спохватился он, - от Термоса мордохлёстом выйдешь на большак. Где тут теряться?

Мордохлёстом Зосимыч прозвал подрастающую иву, молодой осинник, и всё то, что в молодости своей имеет прут тонкий, длинный и частый.

- Почему «мордохлёст», Зосимыч?

- А ты, вот поди, полазь по этому мутовнику, тогда не будешь задавать непутёвых вопросов, - хитро подмигнув собакам, ответил мне старик, и мне тогда ещё показалось, что собаки в ответ посмотрели на меня с сочувствием.

Совсем скоро, той же осенью, когда по неопытности своей я донимал Зосимыча своими городскими расспросами, при попытке перехватить очередного зайца, и, продираясь через первую в моей жизни поросшую молодняком делянку, я, наконец- то, вслед за Николаем Васильевичем смог оценить всю прелесть родного русского языка. Правда, «память» об этом «приобщении к литературе» долго ещё оставалась на моём лице. Но с тех пор лишних вопросов я не задавал, понимая и принимая, что Зосимыч, как всегда, предложит мне проверить точность своего суждения на практике.

А после того эксперимента, когда я еле вылез из той злосчастной делянки, Зосимыч, как его звали все охотники местные и приезжие, посочувствовал:

- Ты, Славка, главное - не переживай: морда у мужика - не самое главное. Настоящий мужик другим ценен, - и на мой ответный смешок он тогда с пренебрежением ответил:

- Руками. А то, про что ты сейчас засмеялся, есть у каждого кобеля.

- Так некоторые даже гордятся, когда их кобелями зовут, - я хотел рассмеяться, но разбитые в кровь губы не дали даже усмехнуться.

- Велико счастье, когда тебя с псом сравнивают. Даже не с собакой, - возмутился Зосимыч. - Вот уж заслуга.

- Так пёс - это собака и есть. Пёс, кобель, выжлец, главное, что «он», - сказал я.

- Э-э-э-э! Ты мне выжлеца с псом не ровняй, а то другоряд на охоту с псом пойдёшь, а не с моими собачками.

Собачки, хорошо откормленные, статные русские пегие гончие, больше напоминали диких зверей, чем домашних собак, и только тихий нрав этой породы делал их безопасными для всех окружающих. Кроме, конечно, зайцев и лис. Но случалось, доставалось и лосям.

- Ты моих собачек знаешь. - гордо повёл рукой старик, предлагая оценить их взглядом. - Вот! У них чутьё, вязкость, верность отдачи, - он потрепал Заиграя по холке, - они зверя гоняют до ружья. А что пёс? По деревне бегает, заборы мочит да возле сук вьётся. Эко дело, когда те в пустовке. Чем тут гордиться? - пожал он плечами. - Настоящему мужику руками гордиться надо. Если они оттуда, откуда надо растут, а не вместе с ногами. Головой тоже можно гордиться. Хотя...- старик призадумался, что-то отмеривая в уме, - это одно и то же. Рук без головы не бывает. А уж если и гульнул раз, так помалкивай, а не треплись на всю ивановскую.

Немного подумав, старик добавил:

- Жизнь, Славка, с этого начинается, но не для того создана.

- Так в чём же смысл жизни, Зосимыч? - я улыбнулся во все тридцать два минус четыре, оставленных у стоматологов зуба и забыл даже о разбитом лице. - Скажи, коли знаешь!

Старик усмехнулся.

- Я-то, может, и знаю, да как рассказать? - старик замолчал, открывая серебряный портсигар, который я тогда впервые увидел у него в руках и очень удивился. До этого он всегда носил с собой кисет махорки и свежую районную газету, которую звал не иначе как «сплетницей».

- Смотри! - вдруг щедро разрешил мне старик, словно пытаясь избежать назревающего разговора, и, достав сигарету, протянул своё сокровище.

«Тов. Прохорову Н.З. от тов. Дзержинского» - неожиданно для себя прочёл я вслух выгравированную надпись на белёсом боку, уже потёртую от беспрерывного шарканья портсигаром о грубую суконную ткань.

- Дед мой. Николай Захарович, - буркнул Зосимыч, раскуривая сигарету. - Грехи наши тяжкие! - и вдруг, нараспев, ответил он.

- Смолю чуть не с пелёнок, оттого и дыхалка не та. Сил уж нет и самосад курить, и по лесу бегать. Пришло время выбирать, от которого счастья отказываться.

Я промолчал, чтя стариковские печали, как бы мне ни хотелось разузнать поподробнее про Дзержинского и деда Зосимыча.

- Так вот, что тебе сказать, Славка, - видя, каким завороженным взглядом я рассматриваю портсигар, сказал тогда Зосимыч. - Кроме отца, у моего деда ещё семеро детей было. Они с бабкой Настасьей всех отстояли, всех подняли и на ноги поставили. Выучили, как смогли: кому один класс, кому три, но в люди выпустили. Как бы тяжело это ни было, ведь каждого одень, обуй, накорми, да к делу приставь. А хвори детские при тогдашней медицине - поп да бабка с травками - страшное дело.

У меня ведь три тётки было: Анна, Зина и ещё одна Анна.

- Это как?

- Старшая Анна в два года так заболела, что совсем при смерти была. Дело-то в ту пору - обычное. Если в детстве не помирали, так до ста лет жили, но вот детьми мёрли часто. А тут как раз Настасья ещё девку народила. Вот и назвали Анной, чтобы по старшей меньше тосковать. А потом. потом и старшую отмолили, и младшую Анной окрестить успели. Что делать? Не перекрещивать же - поп ни в какую. Так и было две Анны - Большая да Маленькая. А когда через двух парней третья девка родилась, ту уж Зинкой назвали. Для разнообразия, - старик усмехнулся.

- До ста-то лет дожила Анна Большая? - поинтересовался я с иронией.

- Нет, - честно ответил Зосимыч. - Болезнь та, видно, всё же сказалась: в девяносто девять Большая Анна померла.

Я сначала подумал, что он смеётся, но он на полном серьёзе продолжил:

- Вот Маленькая Анна не болела так сильно, так и померла в сто один год.

Зосимыч, не спеша, затянулся, и, посмотрев на меня с некоторой укоризной, что, мол, отвлекаю его от рассказа, продолжил семейную летопись:

- Ну и нас у отца с матерью - пятеро. И если бы не война, так не пришлось бы матери одной нас поднимать. Разве ж думали родители, нас затевая, что так всё получится.

Зосимыч, докурив сигарету, замолчал. Потом стал искать, обо что бы загасить окурок, и, повертев его о голенище сапога, стал подниматься. Надевая рюкзак, старик продолжил:

- Как-нибудь, при случае, я покажу тебе кое-что интересное. Случай этот долго не выпадал, но пришло и его время. Впрочем, это не конец всего рассказа, а только первой его части.

2

Труба оповестила весь лес, всех его обитателей и охотников, что собаки, бросив зайца, вышли к хозяину, что косой как победитель может быть свободен, а охотникам нужно поспешить на её звонкий голос.

Ну что ж. Вышли, так вышли. Значит, всё-таки потеряли косого.

«Интересно, чем это он им не понравился?» - подумал я, поставив ружьё на предохранитель и направившись на призывные звуки трубы, всё ещё прикидывая, был ли заяц за ельником или шорох мне послышался. «Неужели упустил зверя?» - думал я, досадуя на старого егеря, что тот так не вовремя подал сигнал сбора.

Собаки молчали уже минут десять, но эта перемолчка была нормальной: ни один гон без сколов не обходится, если, конечно, не набрасывают стаю. Да кто её сейчас держит? Так что сколы - дело обычное. Бывали они и раньше, даже по часу, пока собаки распутывали следы особо шустрого зайца, но поскольку старик в ту пору и не думал подавать никаких сигналов своей чудо-трубой, то я всецело доверял его опыту и чутью его собак.

Как бы собаки Зосимыча ни отличались друг от друга статью и мастью, поиском и голосами, они все были похожи в одном своём качестве - все они гоняли «до ружья». До того самого момента, когда охотник - кто-то из многочисленных гостей старого егеря, вроде меня, или уж он сам, когда у нас не хватало толку подстоять косого, - мог сделать выстрел-другой по едва мелькнувшему среди осеннего листопада зайцу. А потому я пошёл на зов трубы, удивляясь, что собаки так быстро оставили длинноухого зверя в покое.

Спорый шаг мой уже не предполагал послух гона: если все собаки собрались у ног Зосимыча, значит, так и надо, а потому, стоит поспешить туда же и всем остальным, выбравшимся на охоту к нашему старому егерю. Правда, в эти же выходные в гостях у старика оказался только я.

Опять этот противный мутовник. Снова - делянка. Продираясь сквозь частокол молодняка, краем глаза замечаю несколько лосиных закусов. Надо сказать об этом Зосимычу - вдруг он их ещё не видел, пусть сделает выводы на будущую зиму. Как он всегда говорит по поводу запасов на зиму: «лучше с мясом без грибов, чем с грибами без мяса».

Ломлюсь, уже не стесняясь хруста, и вдруг откуда-то, почти из-под ног, выметается очумелый от моей напористости заяц. Уши прижаты к спине, а скорость-то, скорость, с какой он бросился наутёк! Как можно вообще так скакать в такой чащобе? Но я уже сбрасываю с плеча ружьё, хоть и понимаю, что безбожно опоздал, но всё ещё ловя цевьё левой рукой, пытаясь поймать большим пальцем правой предохранитель, указательным - спуск, и. беспросветно завязнув стволами в мордохлёсте, бросаю это бессмысленное занятие и, чертыхнувшись, но на всякий случай ещё держа ружьё в руках, иду дальше. «Вот ты где, косой, затаился. Значит, там, в ельничке показалось», - не успел подумать я, как...

- Слав, ты чего шумишь? - услышал тихий и спокойный голос Зосимыча почти у самого уха. Поворачиваюсь и вижу его метрах в десяти от себя. Зосимыч стоит в большом лесу у самого края моей непроходимой делянки.

- А где собаки? - ошалев от встречи, вдруг говорю я.

- Да кто их знает, - честно отвечает Зосимыч.

- То есть? - выдираясь на свет Божий, я уже чувствую, что здесь что-то не так, но вот что это, для меня пока остаётся тайной.

- А хрен их знает! - спокойно повторяет Зосимыч.

- Пошли, Слава, - сказал старик, и я, ещё раз проверив предохранитель ружья, удивлённо повернул вслед за ним. Не знаю, что дёрнуло меня за язык, но я смущённо всё же буркнул ему в спину:

- А где же собаки, Зосимыч?

- А не будет собак, Слава, - спокойно ответил он. - Заяц на погост забрёл. Здесь охотиться нельзя. Это даже собаки знают. Вот и ушли домой. - спокойно сказал старик, разряжая свою курковку.

- Какой такой погост? - спросил я, ещё не веря в окончание охоты, которая так славно начиналась - до него ещё добрый километр, а то и полтора! - но вслед за ним переломил свой «зауэр».

- Какой-какой? - удивился в ответ Зосимыч. - Деревенский! Аль не видишь?

Я не видел. Ни креста, ни холмика...

- Ну как ты не видишь? - удивился Зосимыч. - Вот же: посмотри под ноги.

Я посмотрел. Ничего, кроме поросшей травой кочки, там не было. Такая же кочка была справа. И слева. И дальше, дальше, дальше... В общем-то, весь этот остров леса от свежей делянки - сплошь вековой сосновый бор безо всякого подроста и только кочки, кочки, кочки. Но не как на болоте - круглые, а чуть вытянутые и покрытые белым мхом, постоянным спутником наших сосен.

- Неужто не видишь? - спросил старик, доставая свой исторический портсигар.

- Нет. - смущённо признался я и покраснел.

У нас, городских, при всей нашей надменности, весь городской гонор уходит в пятки, стоит оказаться нам в лесу. Выбравшись в большой мир, мы, неожиданно для себя, теряемся в непривычном для нас месте, и единственным звеном, связывающим нас в лесу с электричеством и машинами, вдруг оказывается такой вот мужичок в драной фуфайке ватой наружу, в видавших и песок, и глину кирзачах, в треухе, несмотря на начало октября, и старенькой курковочкой за спиной. И больше всего мы, люди учёные и образованные, боимся его насмешки над собой. Тем более, что я не какой-нибудь шляпа-грибник, а охотник. Следопыт.

- Так вот же. - Зосимыч показал мне прямо под ноги. Потом присел и, как-то даже нежно и ласково, притронулся к кочке. - Это могилка.

- А где крест? - спросил я.

- Какой тебе крест, если ей лет пятьсот? - удивлённо поднял на меня глаза егерь.

- Сколько?

- Считай сам: селу здешнему полтыщи уж скоро будет. Так то - село. А сколь веков до этого в нём храма не было? А люди- то были. Жили, значит, и мёрли. Тут их и хоронили. За это время не то что деревяшка, но и железо-то сгниёт напрочь.

- Пошли! - вдруг скомандовал Зосимыч, резко, не по-стариковски, поднимаясь. - Пошли, пошли.

Я, проклиная беспутного зайца, которого занесло туда, где даже собаки отказываются работать, дабы не побеспокоить мёртвых, поплёлся вслед за стариком. Но он уже остановился и спросил:

- Видишь?

Как я ни напрягал своё зрение, ничего интересного заметить не смог.

- Нет.

- Ну как же? Вон у той двойной сосны, - Зосимыч, несмотря на солидный возраст, об очках был наслышан только благодаря известной басне дедушки Крылова. - Чуть правее.

Опустив взгляд в рост человека, я действительно заметил. крест. Цвет его был точно такой же, как и у стволов сосен, что стояли и рядом с ним, и повсюду, а потому он в сосновом бору был совершенно неприметен.

- А почему он такой рыжий? - спросил я старика, уверенный в том, что он ведает все местные тайны.

- Пошли, - вместо ответа сказал Зосимыч, и я поспешил за ним, стараясь, так же, как и он, не наступать на попадающиеся почти сплошь холмики.

До креста оставался ещё добрый десяток метров, как Зосимыч предостерегающе сказал:

- Только руками не трожь!

«Почему?» - хотел спросить я, но успел догадаться: крест был настолько ржав, что железа подо ржой могло не оказаться вовсе.

Несмотря на всю свою древность, крест был красив. Красив тем, что на его когда-то массивном теле не было ни одной лишней детали. Нет, они не отвалились, не сгинули во времени, а их не было изначально, и это чувствовалось, это шло от его массивности, грубой, как сказал бы плотник, топорной работы, без изысков. Крест был прост и строг, как вечность, половину которой он уже простоял на своём посту.

- Сколько веков он тут стоит, Зосимыч? - спросил я.

- А кто его знает. - пробурчал старик так, как он делал всегда, когда не мог дать ответа. Потом пожал плечами: - Никто уж не скажет, кто здесь похоронен и когда это было. Может там, под землёй, - философски заметил он, - и костей-то не осталось, а крест всё стоит. Единственный на всю округу, до самых новых времён.

- Такая вот история, Славка, - вдруг сказал старик, пока я рассматривал взбугрившуюся слоями ржавчину, очень похожую на кору старой сосны и цветом, и глубокими трещинами, поверхность креста - настоящая история, которую никто не помнит.

- Э-э-э-э! Шелудивый! - старик резко вскочил, увидев, что я отщипываю кусочек ржавчины от креста. - Щас как дам! - он сжал не по-стариковски жилистый кулак.

Впрочем, чего я удивляюсь? Этот человек живёт в совсем другой реальности, где всё достаётся трудом. Коса и колун, лопата и топор, вилы и тяжеленные пятнадцатилитровые вёдра воды с колодца, которые Зосимыч сам, а то и его хозяйка, играючи вносят в высоченное крыльцо дома - всё это до сих пор привычно стариковским рукам и не даёт слабины мышцам. Поэтому Зосимыч хоть и заплыл слегка жирком, что простительно в его-то годы, но при необходимости в нём вдруг обнаруживается совсем не старческая сила, упруго зажатая в витые мускулы.

- Зосимыч, - оправдывался я не от страха, а не желая раздувать конфликт, спрятавшись от старика с другой стороны креста, но не касаясь его, - я же химанализ сделаю. По примесям можно будет узнать, когда такое железо изготовляли, в каком веке.

Старик всё ещё недоверчиво смотрел на меня. Я же продолжил:

- Сиди потом в музее, ройся - кто там из известных жил в это время. Может, Пересвету какому крест этот поставили, что с татарами воевал! Явно ведь не простому мужику, значит, что-то где-то могло остаться о нём в летописях.

Зосимыч, не спеша, снял с плеча ружьё, потом приставил его ко второму от креста дереву и стал снимать свой сидор.

- Я думал, что ты на сувенир сколупнул. - словно извинился Зосимыч. - Так негоже это. А то, что человек в те времена был знатный, так ты прав: других таких крестов нет не только на этом погосте, но и во всей округе. Значит, было за что, раз такой памятник отгрохали. А вот кто о человеке этом помнит? Стёрлась память. Точно так же, как и о всех тех, кто лежит вокруг, и от чьих деревянных крестов и следа не осталось. вот тебе, Слава, и слава... - старик закурил. - Это не то что сейчас: любому дураку гранитный монумент ставят. А гранит, он - камень вечный. на нём и через пять веков имя твоё прочесть можно будет. Да что толку? Кто вот хотя бы меня через двести лет вспомнит?

- В смысле?

- Ну вот, положим, помру я. Отгрохает мне моя старуха монумент не хуже других. Такой же гранитный. Благо, на это дело у нас с ней припасено. Обоим хватит. И вот лет через двести-триста, если людям за это время жить совсем не надоест, придёт кто-то и прочитает мою фамилию. А что толку? Кто такой Иван Зосимович Прохоров? Какой он человек был? Никто уже не скажет. Правнуки пока-то появятся да подрастут, меня уж и не вспомнят. За родителями своими и дедами пусть ухаживают. А мы с Марьей чертополохом вокруг гранита зарастать будем. Да и поделом. Что я за жизнь такого сделал, чтобы через столько лет моё имя кому-нибудь о чём-то сказало? С тобой что ли зайцев по чернотропу гонял? - Зосимыч усмехнулся, выпуская струйку дыма. - Так ты даже и не профессор есчо.

Это «есчо» он ввернул специально, чтобы на фоне моей никчёмности представить себя ничтожеством: «Куда уж, мол, таким, как я, памятники ставить. Деревянного крестика вполне достаточно. Лет двадцать простоит, а там, если кто помнить ещё будет, другой поставят. Но тоже чтобы деревянный».

- Зосимыч, - я предпочёл пропустить его грустное настроение мимо ушей, - а деревянные кресты скоро будут?

- Если проверить что сможешь, то, конечно, возьми, - старик вдруг вернулся к мысли о кресте. - Может, что и разузнаешь.

- Тебе в метрах или в веках? - спохватившись, что отстал от разговора, Зосимыч начал ехидничать. Такое состояние, хоть бывало у него нечасто, и не сулило моей гордости ничего приятного, но всегда было поучительно.

- И так и эдак, Зосимыч!

- Так ведь одно с другим не сходится: раньше народу было мало, и жили люди долго, так что века на погосте много места не занимали. Это потом уж в города полезли за красивой жизнью, а жить долго разучились...

- Это ещё почему? Медицина ведь даже в вашу глухомань пришла.

- Твоя медицина, Славка, природу не заменит. Я сам помню, когда старики за восемьдесят сами корову держали, а ведь это и накосить надо и отметать. И навоз вывезти. А ведь навоз совсем не сено - тяжёлый. А сейчас сколько городских твоих до этого возраста доживает? И то - в немощи. Так что за последний век погост так быстро засеяли крестами, что в прошлом бы не одну сотню лет на это потребовалось. Живём теперь быстро, оттого быстро и помираем. Только и проку, что памятник каменный. Ну, или уж железный. По нищете полной. А тут хорошему человеку всей волостью деньги собирали на крест кованый. Да что с того толку? Кто его теперь помнит? Так-то.

- Согласен, - сказал я.

- А я - нет, - поднимаясь, неожиданно ответил Зосимыч. - Но об этом позже поговорим. Метров через двести-триста...

3

- Ну что расселся-то, словно памятник? Пошли дальше! Нам ещё лет триста отмахать надо успеть, - Зосимыч посмотрел на небо и продолжил, показав для убедительности пальцем вверх: - Не видишь, заволакивает как? Дождь, похоже, будет. Так что, может, и хорошо, что собаки домой ушли. Боятся они этого места. Не любят. Заяц - и тот сюда забегает уж только когда собаки совсем на хвост сядут.

- Почему боятся? - я шёл за Зосимычем чуть ли не след в след, словно по минному полю, стараясь не наступать на време-нами едва приметные холмики. - Приметы какие или мистика?

- Откуда я знаю, какая у собак мистика, - удивлённо пожал плечами старик, отчего сидор на его спине приподнялся. - Место больно чистое для зайца, вот и нет его здесь. А что собакам в пустых деревьях делать? Это нам с тобой - красота. Как же: сосновый бор, мох, воздух, как говорят твои горожане, чистый, а зайцу здесь уши спрятать негде. А ты, парень, обращал внимание, что, где только можно, погосты в бору делали, но никак ни в ельнике или березняке?

- Почему это? У нас на кладбище много берёз растёт, ели го-лубые аллеей посажены. - начал было я, но Зосимычу мои рассуждения показались наивными:

- Так то - городское кладбище. А тут - погост сельский. Ели у вас рядком посажены для красоты, а берёзы наросли сами, но хватите вы с ними горя.

- Это ещё почему?

- Недолговечное это дерево. Быстро вымахает, быстро упадёт. На могилы. Поломает кресты да оградки. Листа опять же много, - сказал старик. - Уборки-то сколько. А здесь? Природа! Аж дух захватывает! Не зря бабка моя так говорила: «В сосновом молиться, в берёзовом веселиться, в еловом удавиться». Вот на этом погосте душа сама на молитву настраивается. А у вас? Елки какие-то, - вздохнул старик. - А сосны эти стоят уже не первый век. Многих из жителей погоста пацаньём помнят. - добавил он так тихо, что я его едва расслышал.

- Вот такая, парень, мистика, - он повернулся ко мне. - Смотри, - впереди, потревоженные корнями могучих деревьев, наклонились друг к другу два кованых креста. - Теперь уж они

почаще попадаться будут. Видать, житьё человеческое в ту пору стало малость полегче. Стали появляться грошики на память. Не только на жизнь беспросветную. Ведь кованый крест тогда, как и сейчас, стоил дорого.

- Ну так ручная работа. - начал было я.

- А другой тогда и не было, - усмехнувшись, перебил Зоси-мыч. - Правда, труд почти и не ценился. Всю стоимость железо забирало, кузнецу гроши доставались. Мой дядька Василий куз-нецом в колхозе был. За трудодни молотом махал зимой и летом в жаре горна с раннего утра до ночи, а потом - дома по хозяйству до утра. И что за жизнь заработал, кроме болезней?

- Ничего.

- Это тебе - ничего, а ему пятерых детей Бог дал и сохра-нить помог. В ту военную пору. Это тебе не фунт изюму. Тут важно не ошибиться, чем мерить.

- И что с того? - пожал я плечами. - Его точно так же пра-внуки не вспомнят. Ну, или праправнуки. Невелика разница.

- Дурак ты, Славка. хоть и умный, - Зосимыч посмотрел на меня с укором. - Правнуки его детей будут помнить, праправнуки - внуков. А в их лице - и Василия. На Руси ведь как поминать принято? Всех усопших родственников. Всех! Вот попы поют «вечную память». Потому она и вечная, что всех пращуров поминают. До Адама или до обезьяны - это уж кому как нравится. Представляешь, через двести лет его сколько раз на Троицу помянут? То-то! Опять же - фамилия останется. А это тебе не хухры-мухры. Это - род. И дядька в нём, пусть и не первое звено, но и не последнее, а, значит, без него никак обойтись не могло. И поминать его будут до скончания веков. - Зосимыч внимательно посмотрел мне в глаза. - Вот тут, глядишь, и нам гранитный монумент сгодится: может, заглянут когда правнуки, увидят свою фамилию и поклонятся нам с Марьей.

Зосимыч умолк, но, решив, что сказано ещё не всё, продолжил:

- Хотя мне и деревянного хватит - я не гордый, - и снова посмотрел мне в глаза, решая, говорить дальше или не стоит. Но решился: - А тебя кто поминать будет? Твоя диссертация, кот ты учёный, на могилку венок не принесёт и в Радоницу не помянет. Ставишь ты на своём роду точку, Славка.

Я молчал, пытаясь и так и этак приложить слова эти к себе самому, к своей Ленке, к нашей жизни, и ничего хорошего из неё не выходило. Действительно, обрывалась на мне фамилия по самый конец мира и скончания веков. Большая и жирная точка! У Ленки-то хоть была сестра, у которой уже подрастали две де-вочки, наши племяшки. Она-то, можно сказать, - всего лишь за-пятая. А я? Я.

Зосимыч курил и смотрел на меня. Во взгляде его не было ни осуждения, ни сочувствия, ни назидания. Он просто ждал. Не зная как оторвать себя от тяжёлых мыслей, я решил перевести всё в шутку:

- Зосимыч, а откуда ты про Дарвина-то знаешь?

- Как откуда? - старик удивился. - В селе нашем храм даже в двадцатые годы работал. Мы сызмальства с родителями по праздникам если уж не в церковь ходили, то отмечали точно. У нас престольный праздник был в Ильин день. На второе августа к нам гости из окрестных деревень собирались, а на Николу уже мы шли в гости к родне - в Булагино. В Запашке престольный праздник был в Успеньев день. а ведь нельзя! Религия - опиум для народа! Слышал такое? Вот так-то. На стариков рукой махнули - горбатого могила исправит, а из нас, молодёжи, представляешь как «попово мракобесие» бесовщиной советской выбивали?..

- Ты сам-то верующий, Зосимыч?

- Не знаю. - пожал он поначалу плечами, но потом нашёл-ся: - В обезьяну точно не верую. Так что, Бог есть! В этом от-ношении мы верующие. Другое дело, как заповеди Его выпол-няем.

- А это что там? - перебил я старика, всматриваясь в прогал между соснами.

- Кресты, о которых я тебе и говорил. Но не теряй время - надписи на них, если и были, давно выгорели на солнце. Пойдём дальше! Там будет ещё интереснее.

- Зосимыч, а если с религией боролись, то почему лес на погосте не спилили? - спросил я, второпях рассматривая крест, мимо которого мы проходили.

- Так ведь с религией боролись, а не с людьми. Пусть и мёртвыми. Хотя по мне - это самая что ни на есть религия и есть. А лес в войну взять пытались, да только вот. - старик остановился. В его возрасте уж и не каждый силы имеет по квартире ходить, а он до сих пор скачет по лесу, как лось. Мне, привычному к городским такси и маршруткам, за ним, бывает, и не угнаться, несмотря на солидную разницу в возрасте - нет привычки много двигаться. Горожанин я...

- . Ничего не вышло, - продолжил Зосимыч, положив руку на крест. - Прости, мил-человек, - обратился он к могиле, - пе-редохну малость.

- Так вот. дело было в войну. По разнарядке из района по-слал председатель колхоза баб на лесозаготовки. На погост. На старый, туда, где только кочки от могилок остались. Те - на дыбы. Председатель - за власть. И грозил (время-то военное, с такими вещами, как невыход на работу, не шутили), и умасливал: у него план лесозаготовок срывается, а тут такой лес прямо у околицы! Обещал трудодней сверх нормы каждой, зерна подбросить, вроде как за особо тяжёлые условия труда. Уломал- таки шестерых из восьми. А куда бабам деваться? У каждой дети. Нас вон у матери пятеро, я самый младший, года нет - отец, уходя на фронт, память матери оставил. Мужики на войне. Тут уж не о прошлом, о будущем думать надо. Бывают, Славка, и такие тяжёлые времена, что не до «сейчас», было бы завтра. Зосимыч вздохнул...

- Ну вот, значит, вышли они вшестером, первый день брига-дой поработали, вернулись домой, а там - каждой похоронка на мужа. - старик замолчал.

Молчал он долго. Я смотрел на него и не мог понять, почему он оборвал рассказ на полуслове. Чувствовалось, что сказано не всё. И не сказано главное...

- В бригаде этой работала и моя мать, - спокойно, видимо, всё же уняв волнение, сказал старик, и, отпустив крест, тронулся в путь.

- Председатель больше не наседал, - продолжил старик на ходу. - Не дурак, понимал, что теперь ни одну бабу на погост этот не загонишь. Отступился. Договорился в районе. Там тоже люди работают. а на следующую зиму пригнали сюда пленных немцев. В первый же день троих деревьями захлестнуло насмерть. И на второй - трёх. Вспомнили прошлогоднюю историю с похоронками. Так и отступились от этого места.

- Мистика, - сказал я, поражённый этой историей. Впрочем, кто знает, насколько правдивы эти деревенские байки... Но Зосимыч, словно догадавшись, о чём я сейчас думаю, сказал:

- Немецкие кресты сразу увидишь. Каменные, не по-нашему сделаны. Все шесть в ряд стоят. Лет пять назад из их немецкого общества приезжали, устанавливали.

4

А пока кованые кресты, как и обещал Зосимыч, стали попадаться всё чаще и чаще. Иногда по одному, а иногда - целыми рядками по пять, а то и десять штук.

- Это что-то вроде наших родовых склепов, - пояснил Зоси-мыч.

- Это как так? - удивлённо спросил я.

- А так: хоронили в этом месте - одна деревня, в том - другая, там - третья. Ведь в деревнях же по большому счёту и жи- ло-то две-три семьи. Очень больших. Дядья и племяши, братья- сёстры двоюродные-троюродные. Ты думаешь, почему в России община была? Потому что мужик в стадо любил сбиваться? Не- ет. Про стадо придумали ваши городские индивидуалы, - старику с явным трудом далось это слово. - Община была потому, как все друг другу - родственники. Как говорил дядя Вася: «Одна родня, и на хрен послать некого!» - Зосимыч усмехнулся и тут же пояснил: - Все идут к кузнецу, всем сделай, всем скорее, вперёд других надо, а как откажешь, если все свои? Или кровные, или через детей перероднились. Так-то, брат. Вот и отводили побольше места, а потом, когда уж всё займут, начинали хоронить сначала, поверх старых могил. Так что, в одной могиле могут оказаться и прадед с правнуком, да ещё кто-нибудь из более старых поколений.

- О! Вон, видишь крест вычурный? - проследив за его ру-кой, я кивнул. - Это из последних захоронений, много после того, как запретили тут хоронить. Сам знаешь, если нельзя, но очень хочется, то можно. Пошли, посмотрим. Там и бирка должна быть. Во всяком случае, раньше была.

Мы взяли левее, направившись к череде кованых крестов, с краю которых примостился аккуратный крестик явно современной работы. Уже сварной.

Крестов было восемь. Самый левый был, как и сказал Зоси-мыч, сварен электросваркой. Ровные перекладины креста были богато украшены металлическими завитками. И если бы гнутые линии не были значительно тоньше основных полос, то и рас-смотреть сам крест в этой мишуре завитков было бы совершенно невозможно. Но пропорции были соблюдены строго, и крест смотрелся как произведение искусства. Несмотря на то, что ковка всегда смотрится изящнее любой сварки - а все соседние кресты были выкованы - крест этот выглядел по-царски на фоне своих кованых собратьев.

- Ух ты! - ещё на подходе я уже не смог сдержать восхищения.

- Вот! - с удовольствием сказал старик. - Вот! Если человеку дар дан, так он и электродом шедевр сваяет. И такую-то красоту у нас недавно хотели сдать в металлолом.

- Зачем?

- За деньги, вестимо.

- А власть-то куда смотрит? - не выдержал я.

- Власть? Власть только рада была бы, да люди отстояли.

- Почему, Зосимыч, власть должна этому радоваться?

- Да потому, что пока тут стоят кресты, - это погост. Не будет крестов - это лет через пять будет просто лес с холмиками.

- Понятно. - вздохнул я. - Но ведь его уже пытались сру-бить в войну?

- А кто это, кроме меня, помнит? И я бы забыл, да из-за этого леса без отца остался. Дед, пока мог, вожжами на путь истинный благословлял, а как помер, так мне и десяти годков не было. Оттого и помню. - старик замолчал.

- Знаешь, Слава. - начал старик и снова умолк. Я же молил Христом-богом, чтобы он продолжил. И старик, словно через силу, заговорил снова: - У тех двух баб, что отказались тогда на лесоповал идти, мужья с войны вернулись. а ведь на одного из них похоронка пришла ещё в сорок первом. а он не погиб. Был в плену, но выжил. Освободили его наши в Польше, дошёл до Берлина и домой вернулся. Вот она, Слава, цена веры.

Повисла тишина, как на кладбище .

Слабо проникшись чувствами Зосимыча, я уже любовался крестом и пытался прочесть выгравированную надпись на «бир-ке», уже скрытую от глаз слоем каких-то окислов. Он же поднял голову кверху и пророчествовал:

- Не, дождя не будет. Запашкой ливень пройдёт.

Я обрадовался - деревня эта лежала довольно далеко и в стороне, и теперь можно будет не спешить: все предсказания погоды Зосимычем я считал пророческими. Они сходились всегда, на какой бы период времени он их ни давал. Но нередко случалось и такое, что спросишь у него под вечер в субботу:

- Зосимыч, что завтра с погодой?

Ведь если дождь зарядит, или ветер будет деревья гнуть так, что собак под ногами не слышно, какая уж тут охота... Что мне на заимке делать? Лучше сразу же последней электричкой домой вернуться, чтобы время зря не терять, а с раннего утра засесть, значит, за диссертацию.

А он возьмёт и ответит:

- Не знаю. Решай сам.

Вот уж слова зря не скажет и выдумывать не будет. Потому как слово своё Зосимыч высоко ценит и по-дешёвке не продаёт.

Был как-то лет пять назад такой случай. Попал я тогда к Зосимычу на охоту вместе с каким-то гнусным, как оказалось, типом. Знал бы старик, что такой приедет, нашёл бы способ отказать, да так, чтобы тот и не понял, куда послали. Но Зосимыч, всю свою жизнь прожив в деревне, доверялся новым людям, давая им изначальную фору, даже несмотря на то, что успел насмотреться на них на охоте. Такая уж у него натура. Раньше жизнь не изменила, а теперь и совсем не переделаешь. Но, схватив слёту, что за человек к нему приехал, Зосимыч схитрил.

Охота в ту субботу была отвратительная. Поиск у собак был вялый, гоняли моро, несмотря на то, что опытный егерь постоянно побуждал их своей трубой. Охоты, можно сказать, и не было - зайца не перевидели ни разу.

Вернулись под вечер к Зосимычу домой в полном расстрой-стве: мы с тем типом, хоть и порознь, каждый сам по себе, но оба рассчитывали на два дня охоты, а тут хоть прямо сразу домой уезжай. Зосимыч как гостеприимный хозяин предложил нам обоим ночлег и попытаться наверстать упущенное завтра, на что тип довольно грубо ответил, что с него уже довольно, и, не сказав «спасибо», будто в лесу всё должно быть по первому его желанию, сразу же укатил на своём крутом джипе в город. А Зосимыч, глядя на оседающую пыль, сказал:

- Я знал, что ты останешься. Так что пойдём, Славка, омоем водочкой грязь с души от такого общения. Завтра так поохотимся, что про этот день ты и не вспомнишь. Искуплю вину перед тобой, что весь день собачек придерживал: по-другому никак не избавиться от этого типа.

Вспоминаю, Зосимыч, вспоминаю ту пропащую субботу. Но только после того, как вспомню ту компенсацию, которую ты устроил на следующий день . А уж лучшую охоту в моей жизни, я никогда не забуду.

- Милонов Павел Иванович, - вдруг сказал старик.

- А? - спохватился я, вернувшись из своих воспоминаний.

- Я его плохо помню. Очень он редко домой выбирался. Большим человеком в Москве был, Новодевичье ему грозило, а он умолял, чтобы на родине, в глуши деревенской похоронили. И что вас всех умирать на родину тянет, а, Славка? В родной землице теплее лежать, чем в шуме городском? Покойнее?

- Не знаю, Иван Зосимыч, ничего не могу сказать. Город-ской я. Хоть родился в деревне, в школу пошёл уже в Ярославле, начинал работать в Нижнем, а теперь вот к вам занесло. Мне уж почти всё равно, где похоронят. Главное, где жить. А где лежать? Какая разница?

- Вот, теперь верю, что ты городской... А то ведь, честно сказать, считал, что ты придуряешься, только хочешь казаться городским. Природу вон как любишь, лес. Я ведь вижу, как тебя сюда тянет. Наш ты человек, только асфальтный бес тебя попутал.

- Так отец с матерью в город-то вырвались, когда мне года четыре было. Но детские воспоминания - они самые сильные... Так что жива во мне ещё деревня, жива. Я как оборотень: днём городской жизнью живу, а ночью лес да река снится. Каждое лето у бабки в деревне: лес да река, грибы да ягоды. Не зря ж я охотником стал. И рыбаком. Лишь бы в каменном мешке в выходные не сидеть. Грибы и ягоды собирать люблю. А уж если дожди зарядят, так всё, мука беспросветная. А знаешь, Иван Зосимович, ты прав. Закажу я похоронить себя на этом погосте! Буду лежать где-нибудь в уголочке у сосны, пусть могилку мою мох подёрнет, вместо цветов.

- Так ведь целое дело будет навестить могилку. - сказал старик, как бы уже обдумывая мою просьбу. Впрочем, он, как и все деревенские, всё делал основательно, так что говорил он мне сейчас от чистого сердца, действительно переживая за то, как моя Ленка на мою могилу ездить будет...

- Кому навещать-то? Диссертации? - усмехнулся я.

- Жене! - парировал Зосимыч.

- Жене было бы удобно кремировать меня, а урну в сервант поставить: ноги у неё уже сейчас болят, а дальше что будет? Если что, ей что сюда, что на городское кладбище не доковылять будет в старости...

- Нет, в серванте - не жизнь, - серьёзно сказал старик, оценивая такую мою перспективу. - Человек должен в земле лежать.

Старик посмотрел на меня укоризненно. То ли сельская его жизнь, приучившая к основательности в любом, даже мало-мальском вопросе, то ли возраст, в котором о смерти задумываются уже чаще, чем о жизни, не позволяли так по-простецки, в шутку, судить о таком важном для каждого человека вопросе, как смерть и похороны.

Прочитав это неодобрение на его хмуром лице, я сказал:

- Нет, Зосимыч, мне о смерти думать ещё рано.

- О смерти, Вячеслав, думать никогда не рано. И ты думаешь о ней.

- Нет! - вздрогнул я.

- Да. - усмехнулся старик. - Ты же, пусть и в шутку, но собрался полежать на этом погосте. Значит, думаешь о смерти.

- Конечно, думаю! Мы же все умрём, - я засмеялся.

- Ты ещё надеешься, что это тебя не касается, - он посмотрел на меня сочувственно и замолчал...

А я рассматривал прямо на холмике перед ногами приметный бугорок мха по форме упавшего когда-то здесь деревянного креста. Видимо, сгнившая много лет назад древесина уже не почувствуется под мягким его одеялом, но мох, охвативший собой крест, всё ещё бережно сохраняет его форму. И тут мне показалось, что крест этот из последних своих сил всё ещё осеняет собой могилу. Я нагнулся, чтобы потрогать мох.

- Не трожь! - сказал Зосимыч тихо, и я резко отдёрнул руку.

- Не мешай ему нести свою святую службу. А то останется и эта могилка без покрова, как те, что были раньше. Идём. И старик снова повёл меня погостом.

К публикации рекомендовала Екатерина Каргопольцева

Александр Викторович Зайцев родился в 1972 году в с. Парфеньево Костромской области. Получил высшее образование в Санкт-Петербургском государственном университете. Преподавал в Парфеньевской средней школе, работал в системе жилищно-коммунального хозяйства, в редакции районной газеты «Парфеньевский вестник». Пишет стихи, рассказы и очерки.

Комментариев:

Вверх

Вверх