Слабое звено плана Кутузова

Собрав в рюкзак самое необходимое для дневного перехода и «подпоясавшись» патронташем, Николай Присяжнюк уже навострил лыжи на обход путика, когда услышал с низовьев реки Мы гул от поднимающегося по распадку снегохода. «Прогулки ради забираться в такую даль несподручно. Никак случилось чего-нибудь», – предположил охотник и застопорился до времени.

Сделав полукруговой финт с вздыбившимся из-под лыжи белесым гейзером, снегоход остановился у избушки. Обросший куржаком, припорошенный снежной пудрой, но не растративший сил и энергии в дороге, со снегохода спрыгнул таёжный гонщик – охотившийся на соседнем промысловом участке Александр Платонов. Отряхнув шапку от ледовой коросты и скинув меховые краги, гость приобнял «брата по оружию», приветливо похлопал по плечу и без особых церемоний, не к тёще на блины приехал, ту же раскрыл цель своего визита.

– Волки нагрянули с Севера, из Якутии, или хрен ещё знает откуда! Лютые! Наглые! Целая стая. Больше десятка клыкастых! Пируют вовсю! Зверьё не щадят, лис в расход пускают! Двух лосих с телками задрали. Я их в одиночку никак достать не могу! По нашим снегам да чащобам за ними не угонишься! Они же всю живность у меня на участке переведут, если им отпора не дать! Их не звали, а они припёрлись! Принёс их чёрт в наши края!..

– Во дела! Жили же мы мирно, никого не трогали… – только и успевал Николай Присяжнюк вставлять отдельные реплики в кипящий страстями и обжигающими сюжетными линиями эмоциональный рассказ товарища.

 – Я за тобой! Подключайся, Коля! Подмога нужна! Бригада собирается для отстрела серых хищников! – обычно уравновешенный Платонов ныне был на взводе, и дай ему волю, наверняка, собственноручно разорвал бы замешкавшегося волчищу, а подвернись второй, то и второго не пожалел бы.

– Куда мне деваться! Они же после тебя и до меня доберутся! Для бешенного волка сто вёрст – не крюк! – сразу же записался в ополчение Николай Присяжнюк: – Научите только, чего делать?

– Будем гнать волков по всем фронтам! Лишняя пара ног в этой бригаде совсем не лишняя будет! – сразу на атакующие действия начал настраивать добровольца Александр Платонов.

 – У нас по две ноги, а у каждого волка по четыре. Догоним ли? – усомнился Николай Степанович в возможности составить достойную конкуренцию в беговых качествах признанным таёжным стайерам – волкам, привыкшим изматывать свою добычу длительным преследованием.  

– От нас не убегут! Окружим их верёвкой с флажками! Возьмём всех до единого!

– Если только так. Но где столько верёвки найти? И будут ли серые ждать, когда мы их окружать будем?

– Всё схвачено! Ребята из рыбацкой артели согласились помочь. А у рыбаков этих  нейлоновых шнуров больше, чем надо. Они в Татарском проливе корюшку ловят. Пока простой в рыбных делах наметился. Нет подхода корюшки.

«Если сам не разбираюсь, то чего понапрасну тень на плетень наводить. Механизм в любом деле кто-то один должен заводить. А остальным в этом механизме роль рычагов да шестерёнок уготовлена. Вот и моя обязанность уже определена», – между тем в порядке самокритики успел здраво рассудить Николай Присяжнюк.  

– Ты не боись, Коля! Пусть они нас боятся! – по своему истрактовал «задумчивость» товарища Александр, но всё же где-то интуитивно уловил ход его мысли: – И организатор нашёлся! Знаток волчьих охот. Рыбацкий бригадир! А знаешь, как его зовут?

Не дожидаясь, когда товарищ уточнит-переспросит, как весомый и беспроигрышный аргумент для намечающейся операции по истреблению серых хищников, Александр Платонов объявил фамилию «полководца»:

 – Кутузов! – и немного погодя, добавил: – Феликс.

– Так знаменитого фельдмаршала, который в начале XIX века французов одолел, кажись, Михаилом звали, – никак не настроившись на победный марш, внёс историческую правку Николай Присяжнюк.

– Так то где было, и когда? Вспомнил тоже. А Феликс нашенский, амурский! Местной закваски! Подожди, ты его скоро сам увидишь! Велел ополчение собирать! Так и сказал: «Всех с лужеными глотками, кто на ногах стоять может, записывать в наш передовой отряд безоговорочно!» – тут же парировал Александр напрасное сомнение Николая Присяжнюка в полководческих способностях местного «полководца».

– Тогда я подхожу, – подтвердил свою готовность влиться в добровольческий отряд Николай Присяжнюк. – Снежные шапки на ёлках я своим криком точно посбиваю! На это мы горазды…

Через десять минут снегоход уже вёз двух охотников к месту общего сбора.

На «ополченческом» стане царило оживление. И в то же время какой-либо суеты и лишних телодвижений не отмечалось. Судя по витающей над головами людей атмосфере, заряжённой биением полутора десятка отважных сердец, здесь не было и намёка на паническое настроение, в глухую оборону тоже никто уходить не собирался. Всякое сомнение в успехе скорой охотничьей операции отметалось напрочь.

Не замедлил объявиться и командарм. Феликс Кутузов выделялся среди других строгой выправкой без всякой сутулости и умением держать себя с достоинством и даже некоторым налётом выпендрежа. Вдобавок, как у заправского полководца, на голове Феликса была нахлобучена редкая для таёжных мест папаха из серого каракуля, правда, без какой либо опознавательной кокарды. Как немного погодя заметил Николай Присяжнюк, носитель папахи не любил, чтобы ему особо перечили, требовал соблюдения субординации! Сам же полководец и единоначальник не был особенно сдержан в общении, позволял себе запускать в оборот всякие рисковые словоформы.

Не оставил Кутузов без внимания и Николая Присяжнюка:

– Охотник? Или так, мимо проезжали? 

– Есть такое дело! – признался Николай Присяжнюк. – Охотник!

– Попадаешь иногда в цель или всё время безнадёжно мажешь? – не понять, то ли с долей иронии, то ли с откровенной критикой в лоб спросил рыбный бригадир.

– Попадаю! – признался Присяжнюк. – Есть за мной такой грех.

– Волков брал? – продолжил «пытать» «верховный главнокомандующий».

– Нет, волков не приходилось,– честно ответил Присяжнюк, но в оправдание себе добавил: – Медведей брал!

– Это не то! Значит, нет совсем понимания! – снизил планку оценки новоявленного возрастного ополченца Кутузов и отдал распоряжение:

– Пойдёшь в стрелки третьим номером.

– Слушаюсь! – подыграл «полководцу» Николай Присяжнюк.

А между тем действие в нижнеамурской тайге готовилось масштабное, конечно, не идущее ни в какое сравнение с известными боевыми сражениями, тем более Бородино, где русская армия подломила хребет до этого непобедимой армии Наполеона. Но при наличии в рядах нижнеамурского ополчения самоуверенного однофамильца известного фельдмаршала Кутузова и судя по разработанному им «генеральному плану», операция по истреблению серых хищников претендовала, пожалуй, как минимум, на уникальность.   

В деталях стратегия и тактика охотничьей баталии выглядели следующим образом. Оголодавшие волки покуролесив на охотничьем участке Александра Платонова и не получив пока достойного отпора, сбавили скорость передвижения. Задавив очередную лосиху с годовалым телёнком, серые хищники не спешили покидать место побоища, по-видимому, собираясь задержаться у добычи на несколько дней и откормиться впрок. Пока Александр Платонов ездил за Николаем Присяжнюком, рыбацкая бригада под руководством Кутузова соорудила нечто навроде усечённой пирамиды на местности, протянув на высоте примерно с полметра от снежного покрова две линии капроновой верёвки с навязанными на них флажками. Каждая из верёвочных линий имела длину около трёх километров. Перетяжки постепенно сводились между собой и в самом узком месте имели прореху в пятьдесят метров. Загонщики должны были зайти со свободной стороны и хорошенько пугануть волков, чтобы хищники попали в створ флажковых линий, а потом гнать серых разбойников, не давая им развернуться и проскочить обратно. Волки, инстинктивно опасаясь неизвестных предметов, то есть сдерживаемые верёвками с флажками, ожидаемо должны были бежать до прорехи, где их уже караулили стрелки.

Озадаченный приказом Кутузова, Николай Присяжнюк подошёл к рыбакам – молодым парням, каждый из которых по возрасту годился ему в сыновья, уже переживая, как бы случайно не расстроить охоту, поинтересовался:

– Ребята, третьим номером меня назначили. Это куда определяться?

– Не волнуйся, батя, на месте всё покажем!.. – добродушно поддержало молодое поколение…

– Становись! – между тем раздалась команда. И кучковавшиеся во время перекура рыбаки принялись выстраиваться в шеренгу.

«Во дают! Это уже лишнее, – подумал Николай Степанович, – Но со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Может, у них, у рыбаков, так принято». Охотник поспешил пристроиться в хвост строя.

 По своему разномастному одеянию добровольцы были больше похожи на сильно потрёпанный в боях партизанский отряд: кто в солдатском полушубке, кто в рыбацком бушлате, кто в подранной телогрейке и подшитых валенках… Осмотрев разношёрстное ополчение и, наверное, бурча про себя: «С кем попало приходиться охотиться», Кутузов, заломив шапку на затылок, отдал общее повеление-указ «по войску», причём, с претензией на сократовское глубокомыслие:

– Помните, едрить вашу налево, никакая даже самая крепкая цепь не может быть крепче своего самого слабого звена! А потому никакой лишней изобретательности и самодеятельности не проявлять, действовать строго по инструкциям! Шаг влево, вправо – я за себя не ручаюсь!..

Осознавая, что перед ответственным делом, чтобы пресечь всякий «разброд» в рядах, определённая встряска для всяких нерасторопных личностей, наверное, нужна, Николай Присяжнюк всё же посчитал, что «фельдмаршалу» немного стоило бы сбавить обороты. Николай Присяжнюк искоса глянул на Александра Платонова, стоящего от него в строю через два человека: Платонов пятил грудь и «ровнял носочки». Куда деваться, насколько мог, принял гвардейскую осанку и Николай Присяжнюк.

 Любой остряк и балагур из стоящих в ровной шеренге, мастак пошутить и ввернуть при случае меткое слово, нынче держал это слово при себе. Ни один из ополченцев не смел нарушить общий порядок, слушая указания Кутузова в оба уха.    

– Цепь держать! Идти ровно, не гнать! Колотушками стучать по деревьям! Глоток не жалеть! Трубить на весь лес! Не дай-то Бог, чтобы между вами просочились волки... – прохаживаясь мимо строя «верноподданных», учил Кутузов загонщиков…

 Зря Николай Присяжнюк волновался, Феликс лично расставлял стрелков по номерам. Наводя железную дисциплину, особо не церемонился и здесь, изгоняя всякий шальной ветер из голов:

– А вы сидите тише мышей! Не выдайте себя заранее движениями. И в оба смотрите! Не лопухнитесь и в штаны не наложите, когда волки набегут! Матёрого обязательно возьмите! Вожак первый не пойдёт. Он не дурак, разведчика пустит вперёд. Цельте в тех, что покрупнее. Или мы, или они!..

Проведя рассредоточение ополчения, раздав чёткие указания и инструкции, Кутузов куда-то удалился. Наверное, как любой «талантливый военачальник», Феликс, избрав себе командный пункт, собирался со стороны наблюдать за театром действий, чтобы если понадобится, экстренно внести необходимые коррективы и правки в охоту.

Стрелки разошлись по номерам. Их ожидание затянулось. Морозец пробирался всё глубже, пощипывал открытые части лица. От неподвижного сидения у караулящих в засаде стали неметь конечности, которые хотелось расправить, размять, присесть разок, другой. Наконец, хотелось просто кашлянуть, чихнуть или высморкаться. Но все стрелки, осознавая важность момента, держались из последних сил. Стали доноситься крики загонщиков, и они постепенно приближались. Казалось, вот-вот появятся волки. Стрелки уже прикладывали к плечам ружья, выцеливали пространства между деревьями в ожидании бегущих хищников. Но всё напрасно. Силуэты серых разбойников никак не высвечивались между деревьями. А немного погодя не стало слышно и загонщиков.

Всякие разные мысли полезли в голову стрелкам: «Чего там могло приключиться? Кому-то из загонщиков стало плохо? Или волки проскользнули сквозь строй людей? Или неужели волки до того оборзели, что кинулись на окладчиков?  Волк же, он хищник, и непредсказуем!..» Чего только не передумали стрелки, но, следуя инструкциям Кутузова, инициативы не проявляли, оставались на местах и «смотрели в оба». 

– Это мы! Не стреляйте! – раздались из леса крики загонщиков, а затем показались и они сами.

– Где волки?! – громогласно вопросил неожиданно объявившийся откуда-то Кутузов.

– Ушли волки!.. Оборвали натяжку!.. – вразнобой отозвались окладчики.

– Как ушли?! Как оборвали? Мимо вас проскочили! Проворонили! Раззявы, вашу…

Кутузов рвал и метал, но загонщики, как один, божились, что они всё делали как велено, а вот волки – заразы такие, действовали не по плану, взяли и оборвали верёвку.

Охотники решили разобраться на месте и всем скопом отправились к месту волчьего прорыва. Феликс всю дорогу выговаривал:

 – Да не может этого быть! Как пить дать, лопухнулись. Что тут волки какие-то особенные?!

На месте, где волки прорвали блокаду, Кутузов, сбив папаху набок, долго чесал затылок, прошёлся по следу стаи, уходящему в глухой ельник, вернулся и давай «извергать гром и метать молнии» в загонщиков:

– Пережали! Я же говорил, пережали! Почему неровно шли?! Вы чем слушали?! Левый фланг почему забежал вперёд? Вы чего неслись, как лошади?! Почему перекрыли стрелков?! Волкам деваться некуда было…

Пока распорядитель охоты распекал подопечных, Николай Присяжнюк задержался на месте «прорыва» хищников и провёл собственное расследование. Опытный промысловик сначала внимательно изучил концы оборванного шпагата, а затем обошёл вокруг места прорыва, уже отчасти затоптанного людьми, рассматривая все входящие и выходящие следы.

Вернувшись к рыбакам и дождавшись, когда Кутузов возьмёт короткую паузу в разгромной критике загонщиков, вставил своё слово:

– Командир, тут вот какое дело. Загонщики не виноваты.

– А кто виноват?!

– Заяц! Обыкновенный заяц – беляк,  – не моргнув и глазом, заявил Николай Присяжнюк.

– Какой ещё заяц?! Заяц-то здесь причём? – возмутился абсурдной на его взгляд версии «поломки» охоты Феликс Кутузов.

– А вот пойдёмте, – тихо-мирно предложил Николай Степанович.

Для скопившихся вокруг него участников охоты Николай Степанович провёл школу натуралиста-следопыта:

– Смотрите, нити на концах шпагата не вытянуты, что непременно произошло, если бы их тянули силой. А, значит, они не лопнули под напором тела волка. В то же время нити не обрезаны ножом, иначе был бы ровный срез. А теперь посмотрите внимательно на края шнура, и становится понятным, что верёвки перегрызены. Так кем же? Волк, опять же, так сделать не смог бы, у него под другим углом клыки заточены. Потом, здесь, на верёвке, кто-то принялся грызть в одном месте, а затем переключился на другое и перегрыз её целиком! – продолжая охотничий ликбез, Николай Присяжнюк продемонстрировал всем края шнура.

– Так кто же это сделал? Давайте посмотрим на следы в округе. Вон входящий след зайца, а вот выходящий. След беляка относительно свежий, но так как волчьи отпечатки лап легли сверху, пробежал длинноухий здесь раньше волков. Таким образом, виновник повреждения шнура и расстройства охоты найден и изобличён! Это заяц! Конечно, сделал это длинноухий не специально, а скорее всего из любопытства, проверяя на съедобность непонятное для него «растение».

Искренне благодарили Николая Степановича загонщики: молодец же ,отвёл от них подозрение! Зауважал Степаныча и распорядитель охоты Феликс Кутузов.

Победу над волками праздновали достойно! Пир горой! И откуда всё взялось! Солёная черемшица, квашеная капустка на закусь, наважка-корюшка, рожки-макарошки, понятное дело – сохатина – охотничий трофей, отнятый у серых хищников, ну и куда деваться, в язвенники-трезвенники никто не записывался – рыбацкий НЗ против ревматизма и для сугрева суставов…

 Распорядитель оказался душа-человек, знатоком и очевидцем многих забавных и поучительных историй, травил анекдоты, не теряя высокого авторитета, позволил себе самокритику:

– Век живи – век учись! Дураком помрёшь! Вот же, оказывается, если шнур с флажками для волка – инстинктивная опасность, вгоняющая его в страх, для зайца – простая развлекаловка и пустяковая забава! Ну, всё-таки пуганули волков мы хорошенько, ломанулись они куда подальше! Сутки будут бежать язык через плечо! Драпанули, и ждать их вторжения нам в ближайшее время не приходится!

Не обошлось и без инструкций от Кутузова охотникам:

– А вы у себя на участках порядок наведите! Распустили зайцев дальше некуда!..

Уже сильно подобрев от хлебосольности охотничьего застолья и принятого на грудь горячительного, Кутузов обратился на полном уважении и по имени-отчеству к Присяжнюку:

– Ты, Николай Степанович, не ругай меня строго за то, что я всё время гайки закручиваю на человеческом разгильдяйстве! Порядок – всему голова! Без дисциплины никакое дело не выгорит. А тебе так скажу, иди ко мне в бригаду хоть заместителем, хоть бухгалтером, хоть звездочётом? Мне башковитые мужики нужны!

– Я в рыбалке плохо разбираюсь. Моё дело – охота, – отказался Николай Присяжнюк.

– Ну, если надумаешь, всегда милости просим! – оставил последнее слово за собой и свободную вакансию в штатном расписании рыбацкой артели на неопределённый срок Феликс Кутузов.

Не улетай, Любовь!

– Пора нам, Степаныч, передавать свой профессиональный и жизненный опыт! Сколько нас, охотников, осталось? Раз, два и обчёлся. Сам знаешь, не выстроились в очередь желающие попасть в нашу профессию. Молодёжь то не особо в охотники идёт… – затеял изначально, казалось, промежду прочим разговор директор Николаевского зверопромхоза Валерий Черменин,

   А чего тут перечить? Соглашался и поддакивал Николай Присяжнюк, так как и сам уже не раз горевал по тому же поводу. Но куда деваться: после того, как китайцы заполонили российский рынок дешёвыми мехами из шкурок соболей, лис и норок, выращенных  на звероводческих фермах в Поднебесной, спрос на отечественную пушнину значительно поумерился. А потому, поубавился и круг охочих за так сопли морозить и гадать, глядючи на небо, подфартит в этот промысловый сезон или нет, размножилась ли норка-американка в угодьях, попрёт ли проходной соболь якутского кряжа… Остались на промысловых участках только основательно прикипевшие к своему делу, для которых каторжный труд и добровольное отшельничество в радость, связанные с тайгой напрочь суровой нитью жизни.

– А вот хочешь верь, хочешь нет, а подыскал я тебе напарника! – вдруг огорошил собеседника неожиданным разворотом мысли Валерий Владиленович.

– Кто такой? Откуда взялся? – словно птицы-непоседы, взметнулись от удивления вверх бровные дуги на лице у Николая Степановича.

– Демобилизовался недавно парень. Морской пехотинец. Отслужил срочную в Приморье, в Славянке. Зовут Василий, – отрекомендовал новоиспечённую кандидатуру руководитель зверопромхоза.

– Надо, так надо, – не стал возражать Николай Присяжнюк, только поинтересовался: – Парень хоть башковитый? Перспективный?

– Ну, ветры, может, ещё в голове его не все выветрились. Ну и мы тоже не сразу на ноги встали. Понатаскаешь парня, покажешь, что к чему. А на следующий год, если всё срастётся, я ему отдельный участок выделю.

Тайга – мудрый учитель и суровый воспитатель, не прощает спесивости и заносчивости. Но если сможешь подружиться с тайгой, придёшься ей по нутру, то постепенно поймёшь, что за её смолянисто-пихтовой дремучестью и внешней холодностью скрываются бесценные сокровища и вековые тайны. Тайга научит восторгаться янтарными рассветами и рубиновыми закатами, радоваться ушице из закопчённого котелка и долгожданному теплу, идущему от костра, тайга подскажет и поможет, залечит физические и душевные раны. Отохотившийся хотя бы сезон, рискует прикипеть к промысловому делу навсегда, потому что рано или поздно, но обязательно наступает такой момент, когда, перевалив очередной еловый хребет или преодолев вброд говорливый ручей, человек вдруг начинает понимать, что нашёл настоящее счастье. А вырванный отсюда по надуманным законам цивилизационного устройства и запертый в кирпично-панельные трущобы будет скучать, грустить и рваться на свободу.

Василий вперёд батьки в пекло не лез, не загибал пальцы, считая будущие прибыли-доходы, вникал помалёху в охотничье дело, мотал на ус промысловые науки. Уже месяц отохотились, а парень нюни не распускал, не тяготила его лесная тропа. Зазря хвалебных од напарнику Николай Степанович не пел, но понимал: «Если дела так дальше пойдут, будет из парня толк».

В обильный снегопад, заставший охотников в зимовье на Болотном ключе, они воспользовались имеющейся там рацией «Карат» и впервые вышли на контакт с «большой землёй». Дежурная по связи Людмила Симонова затеяла из конторы зверопромхоза перекличку, где каждый «засветившийся» в эфире должен был отозваться-аукнуться. Кое-кого и уговаривать не пришлось, язык без костей, спешил засвидетельствовать всему миру своё почтение. Оно и понятно, пожив «лешаками» по месяцу и более, взрослые дяди, из которых в обычное время и слова не вытянешь, нынче, как малые дети, будто им игрушку дали, не наиграются никак, разомлели от живой речи: «Хи-хи, ха-ха, ля-ля, тополя!..», прилипли к рации и начали переливать из пустого в порожнее. А забыв в отпущенное им время сказать «самое важное», лезли в эфир уже промеж чужых разговоров.

  Когда дошла до него очередь, Николай Степанович особо не рассусоливал, отчитался: «Всё идёт по плану, на здоровье не жалуемся, чего и всем желаем». – И на этом хотел откланяться.

Однако Людмила Симонова не спешила передавать слово очередному «отшельнику», по-свойски обратилась к Николаю Присяжнюку:

– Коля, ты чего там молодых затираешь! Тут девушка в какой раз приходит, интересуется. А ты сам месяц не гу-гу, и парня до микрофона не пускаешь. Василия… спрашивают. Есть там такой?

– Есть, конечно, – Николай Степанович уступил место у рации молодому напарнику.

В чужие дела и разговоры, а тем более молодёжи, Николай Степанович привык не лезть, да и другим такого же насоветовал бы: «Слушать там нечего. Похожи молодёжные разговоры на птичье щебетание и воркование едва оперившихся птах, суперважное для романтических натур, но со стороны похожее на белиберду-мешанину: про моду и погоду, про матушку природу, про чудеса небесные и сказки расчудесные».  

И на этот раз больше говорила девушка, парень же весь подобрался, старался не пропустить ни слова, но отвечал односложно, невпопад. Оно и понятно, разговор вроде один на один, а слышно его на весь район и дальше. Почувствовав себя неуютно, словно он помеха для беседы, Николай Степанович уже собирался выйти наружу, почистить дорожку от снега или расколоть чурбачок, но тут девушка собралась и без всяких логических переходов выдохнула разом:

– У нас будет рёбёнок!

Парень замешкался, растерялся и ляпнул первое, что в голову пришло:

– Да вроде рано нам ещё…

И всё, тишина. Только потрескивание раздражённого эфира. Никто не откликнулся с городской стороны. Отдельные смешки и подначки, до сего момента служившие фоном для разговоров, и те вдруг улетучились, испарились. И принялась отсчитывать судьбоносные секунды вечность…

– Раз ни у кого ничего, эфир закончен! Всем баюшки! Предупреждаю: у меня наметилась командировка в Хабаровск. Следующий контакт ровно через неделю. А больше некому вас, охотники, у рации собирать, из конторских кто на больничном, кто на объезде участков. Вот такая я у вас незаменимая! – выждав пару минут, отключила связь, на этот раз не только сводя, но и разводя хрупкие мосты человеческих судеб Людмила Симонова.

Парень за ужином впал в задумчивость, даже ложкой о тарелку не брякал, хоть бы спросил чего, посоветовался, а то всё в себе носит.

 Николай Степанович же до поры копил внутрах негодование, пока не полилось через край:

– Дело, понятно, не моё, не мне решать! Но люди, бывает, всё состояние готовы отдать, чтобы ребёнка завести, а ты дар божий…

– Так я же вроде не против, – севшим голосом, казалось, потеряв всякий интерес к жизни, промямлил парень

– Тогда чего сопли жевал, надо было прямо сказать! – разошёлся, разнегодовался вдруг Николай Степанович.

– Да не подумал. Неожиданно, – всё, что нашёл сказать себе в оправдание Василий.

– Раньше надо было думать, чтобы не было неожиданностей! – резанул правду-матку Николай Степанович, но уже умеряя чрезмерные интонации и ища оправдания для напарника: «Эх, молодо-зелено!  Конечно, не видя мимики, не глянув в глаза друг другу, как молодым разобраться. Да и других судить легко. А я сам-то как поступил, нашёл бы в секунду правильное слово, если бы такая новость мне по голове шандарахнула?»

Организации новой связи с цивилизацией охотники ждали с нетерпением. Николай Присяжнюк сам «рвался в бой». Выждал для приличия, когда исчерпает свой нерастраченный словесный потенциал парочка особо страждущих, под одобрительное молчание напарника обратился к координатору связи:

– Людмила, а нас там больше никто не спрашивает?

– Нет, Николай Степанович! – вдруг перешла на официальный тон Людмила Симонова.

– А эта девушка… – Николай Степанович замешкался от неожиданной чрезмерной чопорности конторской служащей, запамятав имя запрашиваемой персоны.

– Люба, Люба! – подсказывал шёпотом напарник.

– А что Люба?! – прекрасно расслышала имя запрашиваемого абонента Людмила Симонова, выдала возмущённое. – Хыммм! – и категорически отрезала: – Нет вам никакой Любы!

Внутренне негодуя: «Вот чего там комедии ломать? Видишь ли, и эта разобиделась из женской солидарности на всех мужиков разом!» Николай Степанович продолжил настырно гнуть свою линию:

 – Люд, ты бы разузнала? Как там и что?

– А что узнавать? Я тебе и так скажу, Коля, – несколько оттаяли «холодные» гласные и смягчились самые твёрдые согласные звуки в голосе Симоновой: – Люба – дочь моих хороших знакомых. Билет взяла на самолёт. Через два дня летит в Хабаровск. Будет решать вопрос со своим положением.

– С каким положением? – задал неуместный вопрос Николай Присяжнюк.

– А с таким, Николай Степанович! – вновь жаворонком взвился голос Симоновой в нотные высоты. – С беременностью!

– Всё понял. Отбой связи, – поздно спохватился, отключил рацию Николай Присяжнюк, можно было и не спрашивать, ведь и так понятно было. Но ведь мысль такая, ей, чтобы на место встать, поерепениться надо малость и пробежку по извилинам сделать.

Не растеряв свой запал, но посчитав, что с Нижнеамурья довольно, забрав с собой все нерастресённые перины и пузатые подушки, откочевала в глубины материка непогода. В узкое окошко лесной избушки, ища себе заботу и внимание, а ещё лучше – хоть какого-нибудь напарника для небесных прогулок, заглянула сиротливая луна.

Николай Степанович сначала на взводе мерил узкое пространство зимовья шагами, шевелил губами, чего-то думал-прикидывал, но, теснимый стенами и не имея свободного пространства для разворота мысли, вышел за порог. Василий же тюфяк-тюфяком, уселся на нары у окна, плечи обмякли у парня, руки плетьми висят, уставился в одну точку на полу, словно отверстие в нём просверлить хочет.

– Девчонка-то хорошая? – мог бы и не узнавать, но и в молчанку сколько можно играть, первое что спросил Николай Степанович, вернувшись в избушку.  

– Хорошая! – встрепенулся, приосанился, уставился моляще-вопрошающе на старшего товарища Василий: «Придумайте же вы хоть чего-нибудь?»

– Тогда чего сидишь? – опять спустил полкана опытный охотник: – Собирайся. А то деваха глупостей понаделает!

А Василия и уговаривать не нужно было. Видно и сам, сжимая внутреннюю пружину, «переваривал» в голове те же мысли. И не спросил же: «Куда собираться?» Загоношился. Стал паковать рюкзак, складывать туда что надо и не надо.

– Куда ты? Лишнего не бери. Мы налегке пойдём, положи в рюкзак только самое необходимое, иначе завязнем в снегах. Завтра с утра выйдем. А на эту ночь задача – выспаться, как следует, накопить силы. Рванём напрямки, через хребет. Должны успеть, если торить лыжню по очереди будем.

Зимний день короток, а ночь длинна, ленивое солнце поутру не добудишься, не докричишься. Отправились в долгий забег охотники ещё затемно. Парень рвал подмётки по белоснежной целине. Николай Степанович лишь указал Василию направление и, еле поспевая за ним, отмечал: «Не зная этой таёжной дороги, верно держит курс парень. Помогает ему какое-то провидение, ведёт небесная рука». На первую ночёвку остановились путники в избушке на Подкаменном ключе, заварганили на скорую руку ужин и, оттрапезничав, спали как убитые праведным сном.

На второй день пошли с утра тем же порядком. Василий помчался по тайге под всеми парусами. Николай Степанович в роли догоняющего развспоминался под мерное шуршание лыж: «А ведь было и я сплоховал по молодости, держались мои отношения с супружницей на тонком волоске, и неизвестно, чем бы всё закончилось, и пусть поздно, но я спохватился и сделал всё, чтобы этот волосок не оборвался… Прошло много лет с той поры, подняли мы с Ольгой Михайловной двух парней, живём нынче душа в душу. И представить сейчас нельзя, что всё могло бы быть по-другому…»

 Словно передался нерастраченный запал молодости, бежал Николай Степанович  как паровоз, подбрасывая в топку всё новые горючие мысли-воспоминания, а к обеду неожиданно догнал напарника.

– Эй, пехота, сто вёрст прошёл – ещё охота! Догоняй! – обойдя Василия, теперь первым торил лыжню опытный охотник.

И всё-таки в два дня пути не уложились лыжники. Если бы не свежий снег, застеливший накануне тайгу, тогда бы другое дело, тогда была бы другая скорость, а так пришлось заночевать им в зимовье за Акшинским перевалом. На завтра оставался решающий рывок, а Николая Степановича терзали мысли: «Не спросил же у Людмилы, во сколько рейс. А вдруг она чего-нибудь недосказала-напутала? Вдруг, где не надо прибавила? И тогда получится, что напрасен весь этот марафон. Но если успеем, тогда тютелька в тютельку».

На третий день на спуске к селу Константиновка не вписался Василий в створ между берёз, подломил лыжу и зашиб ногу. Сгоряча, через силу, побежал парень дальше, но сломанная лыжа назад тянула гирей, и с каждым шагом всё сильнее стал он припадать  на больную ногу. В скорости если только с черепахой соревноваться, только где её взять в зимнюю пору. Благо, оброс Николай Степанович «родственными» связями по всему району. Сдал парня в одном из частных домов Константиновки знакомому.

– Адрес какой? Где живёт невеста? – перед «финишной прямой» уточнил Николай Степанович.

– Гоголя, 3., – ответствовал Василий.

Берег правый, берег левый. Много раз люди пересекали Амур. Кто – расставаясь надолго, кто – ожидая скорой встречи, с коммерческой целью, туристы-путешественники… А нынче куда-то все подевались. Нет смельчаков и попутчиков. Переправа официально не открыта, а потому мало рисковых автолюбителей. Но для лыжника безопасно, и побежал связной между высокими чувствами, которые зарождаются на небесах, улаживать и примерять их к земным законам.

По указанному адресу на улице Гоголя открыла пожилая женщина, может, бабушка невесты, или ещё какая родственница, некогда было гадать-разбираться.

– Люба дома?

– Час назад, как уехала в аэропорт. А вам она зачем?

– Я вам потом объясню. Пусть пока мои скороходы у вас постоят! – притулил лыжи у порога Николай Степанович и побежал по лестничным пролётам вниз. Проголосовал первой машине и, чтобы не проехала мимо, перегородил трассу.

– Ну, ты прямо рецидивист, Степаныч! – приветствовал охотника знакомый водитель Сергей Тарасов.

– Гони в аэропорт, Серёга! – ещё не сев в автомобиль, скомандовал охотник.

– На самолёт, что ли, опаздываешь? Чемодан не забыл? – подначил незапланированного пассажира водитель.

– Не до шуток мне, жми на газ! Тут за пять минут не расскажешь. Тут, понимаешь, любовь!

– Ах, если любовь, тогда, пожалуйста! – заразился скоростным настроением Сергей.

В здание аэропорта Николай Степанович растерялся, был «рецидивист», да весь вышел.

Вид у таёжного курьера ещё тот – заправский! Полушубок из плотной шерстяной ткани – солдатского» сукна – нараспашку. Унты, отороченные оленьим мехом, важно поскрипывают при каждом шаге. Из под сбитой набок шапки с раздёрганными ушами торчит нос сортовой картофелиной, под которым не успели оттаять сосульки на усах. То ли от суматошной гонки, то ли от сумятицы чувств раскраснелся Николай Степанович весенним снегирём. Хоть прежде не видел охотник фотокарточки невесты, быстро вычислил среди пассажиров нужную персону: модно разодетую неулыбчивую девушку с горделивой осанкой.

– Любовь батьковна? – почти не сомневаясь, обратился напрямую Николай Степанович, не зная доподлинного отчества девушки, но назвать её просто по имени посчитал неподходящим для супер ответственного момента.

Девушка напряжённо уставилась на незнакомца, запорхала ресницами, впала в замешательство.

– Вася меня к вам послал. То есть Василий! Вроде как сват я, – начал несколько сумбурно прояснять сложившуюся ситуацию охотник, поправился: – И даже не вроде, а в самом деле – сват!

Девушка широко открыла глаза, пребывая в полуобморочном состоянии: «Вот тебе на, не ждали, а тут такое, пока смутное и неопределённое, по форме неожиданное, но неужели то самое – долгожданное признание!»

– Василий делает вам предложение руки и сердца! – взял самоназванный и самонадеянный сват на себя высокие полномочия от самых сокровенных человеческих чувств, и не как-нибудь там спонтанно и сумбурно к делу подошёл, а по обычаям замшелой старины. Расстарался дальневосточный охотник, а если бы ему ленту через плечо повязать, то можно было и принцессу сватать.  

– А где сам Вася? – покрывшись пунцовым румянцем и скромно опустив ресницы, наконец заговорила Люба.

– Он спешил к вам навстречу, и обязательно сказал бы вам эти слова лично, но подвернул ногу.

Тут уже переполошилась Любовь. Нашлись у Николая Степановича убедительные слова для сопровождающего лица невесты – матери, снял он в последний момент с воздушного рейса двух пассажиров.

По окончании охотничьего сезона в конторе зверопромхоза отчитался перед руководителем Николай Степанович, как передавал охотничий опыт молодому поколению.

– Да слышал я, слышал. Земля слухами полниться!.. – посмеивался Валерий Владиленович. – Если бы давали в нашем ведомстве медали и ордена, я бы тебе «Почётного Свата» дал!

Опытные охотники пошутили-побалагурили, коснулись разных тем, в том числе поговорили о неразумной, несмышлённой и отстающей от них по всем параметрам молодёжи, затронув вечную и непреходящую тургеневскую тему «Отцов и детей».

Комментариев:

Вверх

Вверх