Юрий Николаевич Асмолов

Юрий Николаевич Асмолов родился 3 февраля 1961 г. в Курске. В 1986 окончил КСХИ. Впервые его стихи были напечатаны в 1989 в районной газете «Сельская новь», затем – в «Молодой гвардии», «Курской правде», в курских альманахах «Порубежье», «Толока» и в московских журналах «Бег», «Воин России». В 1995 вышла книга стихотворений «Просинец», в 1996 – «На крутояре»,в 2000 вышла третья книга – «Строкой любви и состраданья». В 2004 – сразу две книги стихотворений «Озимая пшеница» и «Письма из деревни». В 2006 году книга стихотворений «До востребования», а в 2011 году вышли книги «Иней» и «Недосказанность русского лета» . Принят в Союз писателей России в 1998 г. Живёт в Курской области.
ИНЕЙ
Под вечер иней – синий-синий!
А засияют небеса –
Глаза обколются об иней,
И тихо скатится слеза.

О светлость – зимнее цветенье!
Ты в стороне лесостепной
Спокойно споришь и с осенней,
И даже с майской красотой.

И чем покладистей морозы,
Тем дольше мир похож на сад.
Стоят ракиты – что берёзы!
В убранстве свадебном стоят.

Но кружевной убор так лёгок,
Так склонен шёлком соскользнуть,
Что на заснеженных дорогах
Я лишний раз боюсь дыхнуть.

И тишина вокруг такая!
И удивительней вдвойне;
Как мог он, блёстками играя,
Спорхнуть в подобной тишине?

И обмираю в изумленье –
Природы махонькая часть:
Уж не моё ль сердцебиенье
Его заставило опасть?!

* * *
Жизнь красна, когда она – не на миру.
Полюбил я эту глушь и жизни прозу.
Сердце радуется крепкому морозу,
И душе тепло на северном ветру.

Льнёт рука моя всё чаще к топору,
Но топор мой не таит в себе угрозу:
Надо плотничать – и я топор беру
И в работе забываю грусть-занозу.

А сегодня – а сегодня поутру
Солнце с белками затеяло игру,
Перепрыгивая с ёлки на берёзу!..

Пусть я в центре не пришёлся ко двору, –
Полюбил я эту глушь и жизни прозу,
Понял я, что жизнь красна – не на миру.

ОТТЕПЕЛЬ
Или планета сбилась с круга?..
Что хочешь думай, только всё ж,
Должна быть по идее вьюга,
А сыплет безыдейный дождь.

И в эту изморозь и слякоть –
Хотя природе всё к лицу –
Хочу зажмуриться и плакать,
Как будто жизнь пришла к концу.

ВИТАЛЬКА
Я баловался с сыном.
Замучил лоботряс;
И вдруг толкнула в спину
Слезливость чьих-то глаз.

С ножовкою и с палкой,
Как лилипутик-дед,
Смотрел на нас Виталька –
Наш маленький сосед.

Взгляд что-то мне напомнил,
Взгляд что-то рассказал…
Я сына крепко обнял,
Как в жизнь не обнимал.

Вон там вон – за годами –
Смотрел не раз мальцом
Такими же глазами
Я на чужих отцов…

Для многих жизнь – не сладость,
Но так вот, как ему,
Смотреть на чью-то радость
Не дай Бог никому.

У КРЫЛЬЦА
Только-только расчистил дорогу,
Снег опять повалил – будто в смех.
Я гребу его и понемногу
Продолжаю поругивать снег.

А зачем? Разве он понимает?
Ведь устроил он тут кутерьму,
И дороги-пути заметает, –
Потому что так надо ему;

Потому что, сегодня не лето,
Потому что, сегодня – зима,
Потому что, родная планета
Не сошла ещё с нами с ума…

В ДЕРЕВНЕ
Ни ребятишек нет, ни певней…
И спел поэт в большой тоске:
«Поставьте памятник деревне
На Красной Площади в Москве».

Другой поэт под шум деревьев
Спел несогласие своё:
«Не ставьте памятник деревне –
Поставьте на ноги её!»…

Они талантливей, душевней –
Я так вовеки не спою,
Но, коротая жизнь в деревне,
Я умереть ей не даю.

В КОРЕННОЙ ПУСТЫНИ
Хотя и ночь темна без меры,
И на подъём я стал тяжёл –
На колокольный голос Веры,
На тихий свет её – пошёл.

Иду – ни вех, ни вешек нету,
Иду, с пути сбиваясь вновь,
Но мне дорогу эту – к свету –
Моя подсказывает кровь.

Иду, иду… Какая радость:
Опять увидеть свет вдали
И верить в счастье, верить в святость
Родной израненной земли…

И потому, что все – скитальцы,
Что душу надобно сберечь,
Вдруг и мои коснулись пальцы
И лба, и пояса, и плеч.

Но высоко до Бога. К Богу,
Встречая радость и беду,
Я продолжаю путь-дорогу.
Дойду ли?.. Может – и дойду…

МАРТ
Широченною лопатой
Март откидывает снег…
Не сдавайся, Солнце, ратуй!
Ратуй, добрый человек!

Обниму сестру-осину,
Поздороваюсь с кустом –
Вроде пережили зиму,
Уж теперь-то заживём.

Так, наверно, в день Победы,
С комом в горле от потерь,
Думали хмельные деды:
«Уж теперь-то, уж теперь…»

Но явились вместо счастья
Перегибы и грехи –
Вот и ломятся-стучатся
Грусть и боль в мои стихи.

Не потребует ли плату
От страны и новый век?..
Не сдавайся, Солнце, ратуй!
Ратуй, добрый человек!

СНЕГОВИК
Солнца улыбающийся лик!
И весь мир в ответ ему смеётся!
Лишь один мой бедный снеговик
Плачет возле яблони – от солнца.

Не река-рекою, бедный мой,
Плачет, попрощавшись с нашим садом:
Знать не знает, что другой зимой
Он сюда вернётся – снегопадом.

И со снегом в сказку я войду,
И, впадая в радостное детство,
Я опять слеплю его в саду
И вложу в него частичку сердца.

Будет он встречать честной народ,
И печаль в глазах людей убудет…
Разве я живу последний год?
Разве больше этого не будет?

Пусть не будет: я успел понять,
Что светло на свете – как в семнадцать,
Если никого не обвинять
И ни перед кем не распинаться...

Солнца улыбающийся лик!
И весь мир в ответ ему смеётся!
Лишь один мой бедный снеговик
Плачет возле яблони – от солнца.

* * *
Посгребли прошлогодние листья,
И вскопали, и стали спешить
Всё посеять в хорошие числа –
Значит, думаем всё-таки жить.

Значит, сами себе мы не верим,
Говоря, что мы сломлены, пни,
Что на свете на этом, на сером,
Доживаем последние дни.

Значит, мы на большую дорогу
Вряд ли выйдем с ружьём и дубьём
И с сумой от порога к порогу
Христарадничать не пойдём…

ДИКИЕ ГУСИ
В холодной заоблачной сини
Летят стаи диких гусей.
Быть может, поэтому ныне
Люблю я Отчизну сильней.

Летят! Я их вижу и слышу!
Я вспомнил начала начал:
Там, в детстве, забравшись на крышу,
Я птиц поднебесных встречал.

А путь их и долог, и страшен,
И всё же, как вечность назад,
К ракитам, к болотинам нашим
Высокие птицы летят!..

И вдруг – будто ахнуло током!
Вдруг сердце заныло моё:
Быть может, они так высоко,
Чтоб их не достало ружьё?

Быть может, поэтому с неба
Спускаться грустней и грустней,
И ворох последнего снега
Похож так на мёртвых гусей?..

Но гуси – в заоблачной сини!
И снова себя я ловлю
На том, что я Родину ныне
Сильнее, чем прежде, люблю.

* * *
Где-то крыш сейчас рассвет коснётся,
А у нас – немного в стороне –
Как росинки-бусинки при солнце,
Рассиялись звёзды при луне.

Ветер спит. Туман цветущих вишен!
Тишина… Но жизнь шумит волной,
Только мы её, когда не слышим,
Называть привыкли – тишиной.

* * *
Потушила тьма дневные краски –
Тьмы темней становятся деревья.
В тишь собаки лают для острастки,
В окнах ни светлинки – спит деревня.

Вдруг – луна!..
Такими вот ночами
Кажется, когда глядишь на стены,
Будто подпирают их плечами
Яблонь тихих жилистые тени.

Далеко забрёл за шумный день я.
Ночь секреты предаёт огласке –
Не хватает ей лишь привиденья,
Чтобы стать страницей древней сказки

ПОД КЛЁНОМ
Прохудились небеса,
Только мне не худо.
Громыхни ещё, гроза,
Ну-ка, Чудо-юдо!

В шлёпанье я слышу звон,
В брызгах вижу искры.
Самый лучший в мире зонт –
Клён широколистный.

Пусть гулять с ним не пойдёшь,
Пусть тут гуще сумерки,
Но под клёном в ливень-дождь,
Вдруг как вспомнишь, что живёшь!
Что ещё не умер ты…

ДОЖДИ
Дожди, зарядили дожди,
И слышится мне отовсюду:
«Хорошего больше не жди,
Не вылечить грусть, как простуду».

Хорошего я и не жду –
Не сверху не жду и не снизу,
И верю зачем-то дождю,
Что лупит всю ночь по карнизу.

Ненастье... Несчастья... Добром
Не может закончиться это.
И пахнет опять Октябрём
Холодное русское лето.

ТАКАЯ БОЛЬ
Вот «эти» – вожжи отпустили,
«Те» - заправляли «нокая»…
Как будто по полям России
Война прошлась жестокая.
Такая боль – не обезболить,
И не послать в болотину,
Но эта боль мне не позволит
Любить чужую родину.

ПОЛУСВЕТ
Крик гусей, летящих на край света,
И весь день – какой-то полумрак...
Так всегда прощалось бабье лето,
Вот и снова распрощалось так.

Зашумели листья – словно ливень,
Словно зачарованный, стою:
Всё-таки – как просто стать счастливей
Тем, кто любит Родину свою.

Ничего особого не надо:
Лишь увидеть, как взойдёт звезда,
Лишь услышать шелест листопада,
Лишь бы знать, что будет Русь всегда;

Лишь бы помнить: не единым хлебом…
Лишь бы не забыть: унынье – грех…
Разве мало мне свалилось с неба? –
И дожди, и радуги, и снег,

И стихи – про то, что было лето,
Про звезду, которой, может, – нет,
Про гусей, летящих на край света,
Про какой-то полу... – полусвет.

* * *
Бабка шлёпает в ненастье.
Тянет руку.
Торможу.
- Ох, уж целый час машу, -
Милай, дай Бог тебе счастья.

Я и свечечку поставлю,
И в молитве помяну,
Дам на курево...
- Да ну!
Брось ты, мать, и так доставлю...

Коль забудет - не убудет,
Только думать я хочу,
Что старушка не забудет
Про молитву, про свечу;

Что - с высот своих взирая,
Свет свечи той помня, - Бог,
Придержав у двери рая,
Будет всё ж не слишком строг.

ЛИСТОПАД
Поистратились у сентября
Золотые последние числа,
И всё резче сгорает заря,
И всё легче срываются листья.

Ничего их не держит уже
На издёрганных русских осинах.
И опять вечереет в душе,
И опять не грустить я не в силах.

Окликают меня журавли.
Жаль: и в эту – хорошую осень,
Улетая из нашей земли,
Грусть мою журавли не уносят.

Кличут птицы – и листья летят!
Будто их кличут птицы с собою.
Листопад! Листопад, листопад!
Над моей закружился судьбою.

Но – пусть листья во тьму сорвались,
Пусть вокруг умирания шёпот, –
Я, как прежде, цепляюсь за жизнь,
Я, как прежде, надеюсь на что-то…

* * *
Отправляется Солнце на отдых:
На край света и дальше – за край.
Исцарапанный галками воздух
Лечит шелестом иван-чай.

Мирный вечер в старинном обличье:
Плащ с роскошной прорехой – луной…
Тёплый сумрак скрывает различье
Между осенью и весной…

Я, окликнутый звёздною далью,
Эту Землю всё крепче люблю,
Где меж радостью и печалью
Часто разницу не уловлю.

* * *
Забился я в свою родную глушь,
Где мой старинный дом в любую стужу,
В любую вьюгу и в любую сушь
Мне раскрывает двери, словно душу.

И вновь пишу неведомо кому
Стихи о том, что в жизни приключилось,
Что тьма в стране сменила полутьму
И что опять на гнев сменили милость…

А дом глядит в своей немой тоске
И силится спросить, – да силы нету:
«Иль вправду веришь ты, что землю эту
Спасут стихи – на русском языке?..»

Столица моих стихотворений

Родился я в Курске, но до самой школы жил в Молотычах – с бабушкой Наташей и дедушкой Сашей. Жил, как в сказке: окружённый заботой и любовью. Со мной, как с игрушкой, возились тёти и дядя, которые не очень-то были старше меня. В избушке обитало множество кошек, а ближе к весне подселялись к нам и гусята, и цыплята, и ягнята, и телёнок… С ними – носастыми-ушастыми, писклявыми, смешными – игрался уже я…

Молотычи! – забытая и Богом, и властями деревня. Она-то и превратилась в столицу моих воспоминаний и стихотворений. Такой столицей могло бы стать село Миленино – родина моей матушки, но дедушка, Василий Емельянов, не вернулся с Мировой Войны, а бабушку Полю до моего рождения свела в могилу чахотка… И Курск мог бы стать такой столицей. Но – не стал.

… Помню: в село приехали родители – забрать меня к себе, в город, где они, наконец-то, получили отдельную комнатушку. Когда же «осчастливили» меня этой новостью, я «бросился в бега». Искали меня долго, потом долго уговаривали, умоляли и умасливали. В конце концов, каким-то обманом уломали и увезли…

В городе мы жили на самой окраине, недалеко от окружной дороги. За этой магистралью (Москва – Симферополь) каждую весну ставили свои шатры цыгане. Когда они устраивали стирку, то весь берег Сейма и весь прибрежный луг расцветали красными розами их платков, юбок, покрывал и ковров. Иногда под вечер цыгане с песнями и плясками проходили по нашей улице, останавливаясь во дворах и устраивая  зажигательные концерты. Огромное серебряное блюдо, с которым, танцуя, подплывала к благодарным слушателям смазливая цыганочка, быстро покрывалось звонкими монетами…

   И мои родители любили и ждали эти праздники. Но вдруг стал я замечать, что всякий раз, когда старый, бородатый, белый как лунь, цыган доставал из потёртого футляра видавшую виды скрипку и начинал играть свои степные, печальные мелодии, которые умели бередить души даже детям, не встречавшим ещё больших невзгод на своём пути, мой отец потихоньку выбирался из толпы и отходил далеко в сторону. А то и вообще – исчезал. Однажды я увязался за ним и заметил, что он прячет слёзы...

    Вот опять мне припомнилась наша улица Юности, припомнились приветливые лица, вольные смуглые люди с их огненными песнями и плясками. Опять, вспоминая, вижу  юную цыганочку с огромным серебряным блюдом и слышу рыдающую скрипку.

Я слушаю – и воскресает моё счастливое далёкое детство; слушаю – и воскресают  мои родители: необычайно красивая матушка и отец, которому всех было жалко.

… И всё-таки столицей моих воспоминаний и стихотворений сделались Молотычи, куда вначале, чтобы я не зачах от тоски, меня привозили, чуть ли не каждый выходной. А лет с десяти я добирался до села уже самостоятельно: меня провожали до объездной дороги и сажали на попутку. Доехав до Любажа, я выходил и – «ноги в руки» – топал в свою деревеньку. Дорога была не близкая, а вокруг – простор! И красотища! И вёрст на пятнадцать – ни души. Идёшь – мечтаешь и поёшь! Сначала я пел что-то чужое, а потом – и что-то своё…

Юрий АСМОЛОВ

Система Orphus
Внимание! Если вы заметили в тексте ошибку, выделите ее и нажмите "Ctrl"+"Enter"

Комментариев:

Вернуться на главную