Ирина Репьева
Писательский дневник

<<< Следующие записи

«… Не губите ни какой христианской души…»
Владимир Мономах

26 августа 2010 г .

Если благодать снисходит свыше на нас, то наступает просветление души, когда для теневых, мрачных, тревожных чувств не остаётся места. Нет места и суду людскому, нет раздражения на суд.

Удивительно и то, что эти записки сто пятьдесят лет пропылились на чердаке монастыря вперемешку с птичьими перьями и помётом. Но и после предания их огласке С.А. Нилусом, и сегодня, спустя почти век, они ещё не всем русским людям известны. А ведь в них суть нашей веры.

Н. А. Мотовилов был чудесным образом исцелён преподобным от неизлечимой болезни ног. Его кости разрушались, и мелкие их осколочки выходили наружу. Ступать было почти невозможно. Когда беда эта миновала, Мотовилов стал считать себя «служкой» о. Серафима. И вот как-то раз, когда он был уже здоров, посадил его преподобный на пенёк, дело было к зиме или зимой, снег покрывал землю, о. Серафим устроился напротив на корточках, и услышал помещик, что молитва, пост, трезвление – всего лишь средства для достижения главной ценности духовной жизни человека – благодати Святого Духа. А не наоборот.

«Это значит, - говорит святой, - что благодать Духа Святаго, даруемая при крещении во имя Отца и Сына и Святаго Духа, несмотря на грехопадение человеческое, несмотря на тьму вокруг души нашей, всё-таки светится в сердце искони бывшим Божественным светом бесценным заслуг Христовых. Этот свет Христов при нераскаянии грешника глаголет ко Отцу: «Авва Отче! Не до конца прогневайся на нераскаянность эту », а потом, при обращении грешника на путь покаяния, совершенно изглаживает и следы содеянных преступлений, одевая бывшего преступника снова одеждой нетления, сотканной из благодати Духа Святаго».

Один изживает свои грехи в слёзном молитвенном покаянии, другие – в крестных ходах, третьи в постоянном участии в богослужении в храмах, четвертые в охранении сердца от развращающих мыслей … И тут своё разделение труда – духовного. Но главное, что эта благодать – «есть свет, просветляющий человека». Торжественный, радостный. В то время как «дух лестчий, бесовской», который «противно Христу мудрствует», и «действия его в нас мятежны, стропотны и исполнены похоти плотской, похоти очес и гордости житейской».

Ум строптивый не любит, все силы его уходят в раздражение против людей, хотя раздражение было дано человеку Богом для раздражения против его недостатков, грехов. Но когда благодать Божья, которую стяжаем и через любовь к Богу, проникает в сердце наше, то понимаем, почему Господь говорит: «Царствие Божие внутри вас есть».

Далее о. Серафим говорит, что хотя он сам монах, а Мотовилов – мирской человек, это не значит, что к одному из них Господь более милостив. «У Бога взыскуется правая вера в Него и Сына Его Единородного. За это и подаётся обильно свыше благодать…» «Сыне, даждь Ми сердце твое, а всё прочее Я Сам приложу тебе».

Вот он, источник жизни и писательского вдохновения. Вера. Всё остальное Господь, если сподобимся, даст Сам.

Пишу сейчас, и на душе такой мир, что хочется улыбаться. Да, грешны, грешны, и яснее становятся слова апостола Петра, что на свете нет ничего лучше «благочестия, соединенного с довольством». Носите тяготы друг друга и тем исполняйте Закон Христов. А носить тяготы друг друга можно более-менее легко только в любви. Да и святые завещали: смотрите не на то, как человек падает, а на то, как он поднимается. Вот это и должен показывать писатель: преступление, наказание и возрождение души.

Тяжело это возрождение. Поэтому Достоевский в своём романе написал о нём в самом конце и не совсем внятно. Но зато муки совести показал, которую не засунешь в карман.

 

25 августа 2010 г .

Опять встретила в магазине старушку, лет 80, бывшую колхозницу, со страшной в своих несчастьях жизнью, ни минуты покоя и счастья личного. Внук наркоман, дочь неустроенная, в любовницах у водителя женатого. А гонора в бабушке – о-хо-хо! Даже слышать о Господе не хочет. «Меня эта тема не интересует», и так из года в год двадцать лет. Поразительно!

Да разве трудно хотя с горчишное зерно веру иметь? Ведь и в ней есть самое необходимое. Любовь к святому, тропа к Нему. Пусть мы не святые. Это нам не по силам. Не великие постники и не великие молитвенники. Но в жизни каждого из нас есть место хотя бы для маленького, вполне осознанного «крестного хода», хотя бы во имя любви к ближним, и, конечно, «ради Него».

Как говорил о. Серафим Саровский, Бог откликается на крайнюю нужду человека. От сердца к сердцу – так и разошёлся бы в народе Иерусалимский не обжигающий огонь. И то, что вчера разделялось, сегодня соединилось бы в общей и единой Любви народной к Православию.

8 июля пригласили меня на праздник Семьи, Петра и Февроньи, в храм крестившего нас в 1992 году о. Константина. Собрались на нём и многодетные семьи. Смотреть на женщин, родивших 8-10 детей, было не то, что приятно, а даже как-то светло и радостно. Красавицы! Одна из них, Екатерина Боровикова, рассказала, как Оптинский старец Илия после победы русского оружия в Южной Осетии в 2008 году благословил её отправиться в эту республику. И там, найдя какой-нибудь воздушный транспорт, облететь Осетию с Иконой Иверской Божьей Матери.

Вообразите себе эту достаточно молодую ещё, красивую русскую женщину, у которой четверо детей. Практически лишних средств в семье нет. Я бы, например, не знала бы даже, за что и взяться, получив такое духовное задание. А она отважилась. И забрав из семьи, от своих детей последние деньги, оставив их в столице на мать, поехала на Северный Кавказ. Сначала у неё ничего не вышло. Но, вернувшись в Осетию во вторую поездку, она смогла осуществить то, на что её благословили. Вертолёт поднялся в воздух. Она встала на колени перед иконой и читала Акафист.

И произошло то, что произошло когда-то в древности. Повторилось. Ибо в истории всё уже когда-то было. На Иконе Иверской, как всем известно, на щеке Божьей Матери, красная полоса крови. Эта кровь пролита кавказскими язычниками, обстрелявшими её в древности стрелами. Но и теперь во время молитвы в воздухе такие же язычники стреляли по вертолёту с грузинской стороны. То ли осколок, то ли пуля едва опять не задели Священный Лик, ударившись во внутреннюю обшивку вертолёта. Но подвиг духовный Екатериной был совершён. Вот вам тема для маленькой повести. Кто её напишет?

Не менее волнующее письмо прислала мне московская писательница Анна Козырева. «Прочитала твои Дневниковые записки - да, ты права в том, что радость от молитвы ни с чем не сравнимое чувство. … В Пермь ездила на крестный ход. Свято-Серафимов, недельный, из Перми до Белой горы, где монастырь - Уральский Афон. Прошли 160 км . Каждый день шли по 30- 40 км . Жара в горах как-то даже дошла до 54 гр. Я думала, что не дойду. Ноги сбила в первый же день. Но милостью Божией прошла. Хотя каждый день приползала самой последней. Последний день по самой скорбной дороге в гору 8 км я прошла за 6 с половиной часов. Ползла, а не шла. Я боялась даже остановиться, потому как потом я уже не могла передвигать ноги, а когда поднялась, то было столько слёз радости. Весь крестный ход шли под непрестанное пение Иисусовой молитвы. Ирочка, вот где русский народ! С иконами и хоругвями, с пением Иисусовой молитвы по горам, полям, тайге, дорогам... Духоподъёмно!!!»

И кусочек из другого её письма: «Немощная я и физически, и духовно. А вот посмотрела бы ты на тех семидесятилетних бабок, которые ходят тем крестным ходом уже не первый год. Вот кто титаны духа! Никто и никогда не сломит наш русский народ, пока есть такие люди! А батюшки наши провинциальные, как, например, отец Пётр, который возродил 13 лет назад этот ход и который все эти годы идёт впереди?! И не просто идут молитвенно и споро, а каждый вечер служат всенощную, а в 6 утра - литургию. И так все семь дней…. Я в крестный ход, про который давно знала, решилась пойти в благодарность Господу за  Юру и за всё моё семейство. Оттого-то и страх был, что не дойду, что взвалила на себя много, что возомнила себя великой молитвенницей... боялась получить за свою дерзость... Но Господь милостив, и донёс меня, грешную, Сам...» И ждёшь и от Анны этой её повести.

И причём тут «новый-старый реализм»? Дело ведь не в форме, а в содержании, которая сама ищет нужную форму. Жизнь в человеке либо есть, либо её нет. Она принимает формы выживаемости. Но сначала: либо он видит красоту Божью и Его Любовь к нам, сирым, либо нет. Либо писатель Любит, либо не любит. И если не находит ничего высокого вокруг себя для Любви, значит, и писать ему нечего. Ну, если только изливать желчь. Но ведь её и без него хватает. Тогда зачем в писатели полез? Ну, ладно, в СССР это кормило. А сейчас, когда не кормит, что согреет душу, если не обнаружение духовной красоты в современниках, которая никогда не исчезала в нашем народе? Как её ни сводили на «нет», ни замалчивали, ни извращали ложью.

Но если писатель любит, значит, идёт к Богу, а не от Него. Почему? Потому что любим мы Его же благодатью. Пока душа не мёртвая. Мы не титаны, подобные Сергию Радонежскому. Наш «крестный путь» подчас – всё та же любовь к семье, к народу, к родной культуре и к Церкви. Маленький крестный ход, повторяющийся многократно, пока мы живы. Мы любим близких, они любят своих близких, те - своих, так народ и склеивается по частицам, в ответ на страшную мысль о разделении внутри Царства.

Есть эта любовь – есть и предмет для художественного изображения. А тишина в душе, мир, необыкновенная сладость духа, тепло, согревающее в нас саму жизнь, – признаки снисхождения на душу человечью Самого Святого Духа. Об этом пишет дорогой нашему сердцу помещик Николай Мотовилов в своём описании беседы с о. Серафимом Саровским о назначении христианской жизни. Но об этом завтра.

 

25 августа 2010 г .

Люди не рождаются с чувством – краткости временного пребывания на Земле. Для детей, юношей жить естественно, как и дышать. Но когда душа в момент горя или болезни вдруг превращается в лист, сухой и дрожащий, и ты перестаёшь чувствовать силу тела, тогда только и понимаешь, что такое Вечность, из которой мы незаметно для себя приходим и в которую почти незаметно уходим.

Когда смотрели недавно с мужем прекрасный, правдивый фильм А. Сегеня и В. Хотиненко «Поп», увидели священника – главного героя в том же самом состоянии незащищенности в миру. Чувствуется временность весьма условного земного благополучия, его конечности. В жизни – только серединка, по краям ничего. Чуть пошатнёшься, тут – расплата со стороны фашистов, там – своих. Это положение священника можно назвать только одним словом: пребыванием в Вечности ещё при жизни. Это та самая узкая тропа, по которой люди идут в рай. Это единственная награда за одиночество. И можешь опереться только на Бога невидимого, который в твоей невидимой миру душе. Бог-поводырь. Если ты Его сам не прогнал. Иначе – богооставленность. Я знаю это чувство. Хуже его нет ничего.

А ведь как живём – душа в теле болящем держится единственно Силой Божьей. Одним сосудиком кровеносным за жизнь держимся. И всё строптивы. Хотя «николиже сотворил благого пред Тобою!»

 

24 августа 2010 г .

Перечитываю с семейством «Путеводитель во Святой град Иерусалим ко Гробу Господню», 1898 года. Трепетно написанная книга! И вот доходишь до места, в котором говорится, как одинок сделался Господь перед арестом в Гефсиманском саду, и дух захватывает.

Три апостола, которых он взял с собой, спали. Он Сам молился до кровавого пота. И это не метафора, уточняется в книге. Просто бесповоротно решено уже было Богом-отцом испить Сыну Божьему горькую чашу Страстей до дна. И Отец Небесный не откликался на трижды произнесённую просьбу, чтобы обошла Его эта чаша, если возможно. Тут Божественные Силы на краткое время оставляют богочеловека. Он должен перенести свои мучения человеческой природой. Будут скоро висеть на Его теле вырванные бичеванием клочья кожи, потоки крови зальют Его лицо, потому что по надетому терновому венцу ещё и били, и срывали его с головы, и опять надевали, и опять рвали кожу… А Он почти всё время молчал. Всего несколько фраз было произнесено им до момента смерти. Но вот это место, когда Он абсолютно один в целом мире, как-то особенно волнует. Богооставленность! И Он её познал! Какой ёмкий образ!

Это, пожалуй, самый страшный миг любой человеческой жизни. И жизни страны.

Но сотворивший нас Бог не оставляет нас до тех пор, пока мы сами Его не отталкиваем. Он-то милосерден. В отличие от нас. Он-то долготерпелив. Он Кроток. И в этом мы не в Него. А мы перед Ним всё капризничаем. Бросаем Ему вызов, судим Тело Христово – Церковь! Как отвратительно!

А, осуждая Бога, осуждаем и друг друга. Чванимся своими духовными подвигами. Чего уж там? И, отвращаемся друг от друга, найдя в своих писательских взаимоотношениях «неизгладимые противоречия». И разделяем тем самым то Царство Божье, которое в нашей душе. И гибнем.

 

23 августа 2010 г .

И чего ради решилась обнажать свою душу в «Дневнике писателя»? Обнажаться страшно. Это как встать на улице и всем про себя рассказывать. Честно говоря, уже пожалела об этом. В сказках хоть за образом художественным прикроешь свою душу, а тут мысли и чувства «он-лайн». Хотя, если задуматься, журналистика – моя жизнь с 15 лет, с тех самых пор, когда в районной газете «Знамя коммунизма», где печатались стихи моего папы, появилась и моя заметка о каком-то школьном мероприятии.

А последние пять лет пишу в неделю по три текста в свою газету: экономика, политика, культура. И приходится много читать, чтобы быть в курсе последних событий, дабы извлекать из фактов явление. В общем, думать, анализировать – «работа наша такая». И тут если пишешь о себе, совсем не обязательно надевать парадный костюм, а к нему - парик.

Разве Печорин образец для подражания? А Евгений Онегин? А Чичиков? А тургеневские Рудины-Базаровы? А гончаровский Обломов? А герои чудесных пьес Островского или Чехова? Всего лишь предмет для размышления. Это в советское время писателя учили находить героя и подавать его в повести или в романе как пример для подражания. А до революции человека, отнюдь не святой жизни, изображали совсем с другими целями: как грешного или в лучшем случае – как уставшего от своих грехов, разочарованного в себе, своей слабости.

Попытка рассуждать публично сегодня – всего лишь поиск ответа на вопрос, почему мы, такие симпатичные и достойные люди, так скверно живём. Молимся, открываем церкви и монастыри, устраиваем крестные ходы, создаём православные журналы и телевидение. А на фоне этого подъёма духа – пожары и взрывы, массовые отравления и ненависть, наркомания и пьянство, аборты и проституция, а в целом – вырождение и гибель народа. Как будто чем сильнее некоторые, тем слабее все остальные. Качели. И нет вождя, вроде Дмитрия Донского – совсем святого человека. А власть – реальная, не мифическая, чиновничья и политическая - уже двадцать лет занимается, главным образом, самооправданием, созданием своего положительного имиджа. И очень редко начинает ловить на себе блох.

А взаимные писательские претензии в «Литгазете» и «Литературной России», в «Дне литературы» и в журналах? Вот недавно, в июле этого года, прозаик Лидия Сычева написала статью против так называемого «нового реализма». На статью ответил Лев Пирогов, и ещё кто-то – в «Литературной России». В писательском мире – всемирная скорбь: исчезла великая русская литература, а вместо неё появляется подчас нечто мелкомасштабное, за что никак невозможно поставить писателю памятник. А памятника многим хочется ещё при их жизни.

В общем, претензий много, а литературы всё нет. И давайте, наконец, смотреть в корень. Не будем судить друг друга, разжигая рознь, а задумаемся: почему нашими руками Господь не водит. Есть ли на то объективные причины?

Мне кажется, например, что сегодня Россия разделена «сама в себе». То же самое происходит и в писательском сообществе. Соприкасаются, по крайней мере, три культуры, три разных, а в чём-то и противоречивых традиции, мировоззрения и мироощущения.

Есть, например, культура сатанинская. Это мышление, в его активном чекистско-троцкистком проявлении, в одной только Москве уничтожило руками обезбоженной части народа более 400 церквей. Ныне она проявляет себя в разрушении литературных форм и жанров, в занижении духовной планки искусства, в гомосексуализме, в наркокультуре, часто – в сектантстве… Имя им – легион.

Другое мышление – советское, созидательное по своим изначальным задачам, гуманистическое, патриотическое, но исключающее идею Бога как со-творца человека. Для таких писателей человек – венец природы, «всё во имя человека» и «человек – это звучит гордо». А кроме коммунизма, де, нет мира горнего. Для такого писательского мышления естественно описывать героев без греха, людей-памятники. Но слабость его в том, что, когда народ не сбит властью в организованное общество, когда в самой политике государства нет созидательного начала и каждому гражданину не дано задание, писателю нечего описывать, остаётся лишь скорбеть о разрушении тела и души народа. Может быть, я конечно, ошибаюсь.

Но почему же тогда подвижники Русской Церкви не боялись ничего, уходили в скиты и пустыни? Духовный человек всё-таки сам организует свою жизнь, в служении «ради Бога». И организует её потому, что она строится не вокруг героев и политических кумиров, сильных личностей, которых может однажды в исторической эпохе и не оказаться (одно серое вещество, масса), а вокруг Бога, который всегда с тобой. Даже среди людей дремучих.

Религиозный человек даже в рабстве у татар, как случилось это с о. Макарием Желтоводским (любимым святым С.Нилуса), продолжает свой духовный труд. И не только выживает сам, но и спасает народ. Показательно, что хозяин Макария отпустил на свободу не только его самого – за кротость и незлобие: увидел настоящего святого и сам умилился, но и 400 русских рабов, не считая женщин и детей. Макарий силён духом не сам по себе, а потому что он с Господом. А Господь – через молитву Макария – с ним. И тут основа личности – способность к покаянию. Бог помогает только тем, говорит нам о. Серафим Саровский в беседе с помещиком Н. Мотовиловым, кто творит свои дела, свою жизнь ради Него. Осознавая свою ничтожность перед Ним, мы приобретаем силу. В немощи человеческой Сила Божия совершается. Вот и о. Дмитрий Смирнов не устает повторять, что смирение – главная сила человека. А если задуматься: перед которой как бы и Бог смиряется.

Вот этой православной культурой живёт пока малая часть общества. Некоторые утверждают, что процента четыре. Другие, что до восьми. Но важно всем понимать: что не под силу человеку, то под силу Богу.

Если посмотреть в глубь нашей истории, то хорошо видно, почему Русь не пропала, не растворилась под ордой монголо-татар, как её не вытравливали. Дмитрий Донской происходил из такой княжеской семьи, где на протяжении нескольких веков рождались люди, становившиеся святыми, канонизированные. Что ни человек, то подвиг ради Господа. А в духовном стане и преподобный Серий Радонежский был не единственным молитвенником. Из его гнезда разошлись по стране, расширяя её духовные границы, десятки монахов святой жизни, о которых наши дети до сих пор не знают.

Поэтому и кажется нам, что деньги, экономика, закон писанный – единственное спасение. Потому и наши политики «прагматически» строят свою стратегию на кубышке с деньгами, на торговле, на незадачливой борьбе в коррупцией. Хотят сделать нашу страну не духовным центром мира, а то – финансовым, то – сырьевым, то – инновационным. А накопления, ценою жизни целого народа, периодически при очередном кризисе уходят в песок как вода, нисколько не оборачиваясь народным счастьем. Значит, не со стороны денег и политики должен человек искать свою радость, своё счастье.

А ведь если страна до сих пор в целости, в границах 1991 года, то делается это по невидимой миру молитве Церкви. Величайшая из Церквей мира, она учит нас смотреть на себя как на людей грешных и в этом стяжать Правду Божью. К слову сказать, вдова Дмитрия Донского, истощавшая тело своё постом, так что оно при жизни стало мощами, нарочно ходила с весёлым видом, чтобы стяжать осуждение людское и в нём сжечь свои грехи, грехи гордости. Юродство, конечно. Но даже она твердила: «николиже сотворих благое пред Тобой», Господи!

Живи она сейчас, едва бы ей пришло в голову – сесть «ради любви народной» в самолёт, чтобы на глазах людей, потерявших в пожаре всё, кроме исподнего, и горюющих не шутейно, навзрыд, показательно на теле-экране тушить леса. Не за славой людской князья-победители были охотниками. Слава сама приходит по их следам.

Но если всё-таки признать, что Бог стоит в центре бытия человека, то движение писательского ума, развитие литературного процесса, может идти только в двух направлениях: к Богу или от Него, а подчас и против Него, и тогда становится оно богоборческим. Но ведь приходится слышать от русских патриотов сегодня, что и Церковь наша «плоха», и Патриарх «не тот», и монашествующие «такие-сякие», и батюшки осуждения достойны, не стоят целования рук. Гордецы судят: и в быту, и в журналисте, и в своём писательском слове. А если судят так даже патриоты, то в этом поношении разделяемся и мы – сами в себе, забыв о том, что царство, разделённое в себе, идёт к погибели.

Сегодня, кажется, уже невозможно в Бога не верить. Столько чудес! Паломнических поездок, духовных книг, только руку протяни, зажги свет неземной несказанный в своей душе. Но многие как бы «не замечают» Божьего величия и многочисленных доказательств Его существования, Его бесконечного милосердия к человеку и стране. А ведь, если разобраться, это даже «хула на Духа Святаго». Грех смертный. Христос говорит в Евангелии, что простит человеку любой грех, кроме этого. Ибо сколько бы раз мы любовно ни произнесли: «Мы русские, в этом наше величие», – отрицая Бога, мы повторяем действия фарисеев двух тысячелетней давности. На их глазах Христос явил множество чудес, но они не захотели признать его своим учителем, поверить очевидному. Осудили. Оплевали. Раздели. Избили. Обобрали. Распяли.

И продолжаем распинать.

 

22 августа 2010 г .

Получила несколько откликов на прежнюю дневниковую запись. В некоторых послышался укор за желание обнажить свою «духовную слабость». И не хочу оправдываться.

Этим летом я писала сказочную повесть, в которой как раз и показываю детям (возраста начальной школы, младшего подросткового), что первый грех человека – это непослушание, а второй, который непременно за первым следует, самооправдание. И это уже после них идут убийственная зависть и месть. А всему начало – гордость. И потому не боюсь о себе сказать: да, я грешный человек.

Да так и надо на себя смотреть. Святой Василий Великий произносит о себе в молитве, обращённой к Богу, «николиже сотворит благое пред Тобою». А происходит с нами зачастую наоборот. А. И. Осипов, профессор Московской Духовной Академии, лекции которого можно слушать три раза в неделю на теле-канале «Союз», постоянно повторяет, что беда многих верующих в том, что, увидев в другом грех, мы неизменно думаем, а то и говорим вслух: «А я бы так не поступил. А я-то лучше!».

И тут уж, как бы ни был свят человек, с высоты, достигнутой, может быть, огромными трудами, он падает. И насмарку идут все духовные подвиги: крестные ходы, посты, молитва… Ничто не заменит покаяния. А есть такие грехи, гордость, например, которые человек всю жизнь изживает, а изжить не может. Это всё равно, как лопатой гору с носить. И всё-таки если в молитве просить у Бога именно сил на борьбу с конкретным грехом, Он обязательно поможет.

Все мы больные, грешные, слабые – «ветхие». Так было со времён появления человека. Адам и Ева ещё в раю не только ослушались Господа, но и занялись самооправданием перед лицом Божьим. Каин, сынок их, ещё и позавидовал брату, а потом, не сдержав в душе злых чувств, отомстил ему за то, что тот лучше. И мы не лучше.

А задуматься, то и СССР пал силой осуждения. Осуждением как той малой части общества, что была «наверху» и мечтала жить ещё лучше, чем при советской власти, так и той группы общесоюзного обывателя, который пожелал класть поверх своего хлеба насущного ещё и кусок импортной копчёной колбасы, которую до того ел лишь по праздникам. А лучше и икорку на завтрак. И лучше чёрную, чем красную. И с какой силой, ради этой самой колбасы и икорки, захотелось вдруг многим, при первой же возможности, свернуть шею родному государству!

 

18 августа 2010. Пятый день Успенского поста.

Как говорит наш батюшка о. Сергий, начинайте с малого, с посильного. Но от чего отказаться в скромном рационе русского писателя-«пролетария», у которого почти всегда пуст карман? От мяса, которого и без того, по последним сведениям медиков, наш народ ест в два раза меньше, чем требуется здоровому организму? От рыбы? Мы её почти не едим. Заморская рыба при размораживании буквально испаряется на наших глазах, теряя свой ледяной вес. А стоит она как свежее мясо. От молочных продуктов тоже отказаться нет возможности. Это едва ли не единственный источник кальция, необходимого для костей и зубов. Если только сократить количество сладкого…

Но посильная жертва Богу и Пресвятой Богородице нужна. Она воспитывает волю. Но более того, в посте, если он ради Бога, недостаток материального переходит в приобретение духовного, и наоборот. Писатель Георгий Юдин рассказывал о признании одного, современного нам Афонского старца, который в иные дни съедает за день один сухарь и помидор. Он берёт силы из Вечности, из того мира, где в молитве пребывает его дух. То, невидимое для нас, преобразуется в земное, в энергию, быть может, самой крови. Силы для жизни берутся не из земного источника, а из тех невидимых нам миров, в которые мы, каждый, когда-нибудь попадём.

Вообще, с постами и Великими церковными праздниками у меня такие, незавидные отношения. Всякий раз, когда находилась «уважительная» причина на Рождество или Пасху не пойти в храм (а в моём случае в течение долгих лет это была длительная и расходная поездка из посёлка в Москву, а ехать надо было всем табором, с малыми ребятами), жизнь меня наказывала. Пропустишь торжество духовного праздника, и обязательно поссоришься с мужем (из-за пустяков, конечно): но тебе просто нечем в этот день противостоять бесовскому нападению, сама себя наказала, отказалась от благодати свыше.

А скажешь в начале поста: чего и поститься, если мы и так вечно недоедаем, уж двадцать лет, – и в итоге после поста, когда все радуются и разговляются, у нас в семействе «горе»: затяжное безденежье и вынужденный пост. Бог как будто учит: ты можешь держать вынужденный пост – значит, можешь и поститься со всем народом, ради Бога, и тогда, когда положено.

Но главная причина, по которой трудно держать пост, – мы всё-таки люди умственного труда и горожане, сидельцы тесных каменных квартир. И о посте больше думаем, рассуждаем, участвуем в нём виртуально, нежели практикуем его.

Сидя в кресле, трудно силой мысли определить свои физические возможности. А резервы у человеческого организма огромные, мы о них и не догадываемся. Пока беда не грянет и не приходится «выживать», как этим ужасным, военным каким-то летом.

Мысль наша переходит в сон, сон – в мечты, мечты – в раздумья. И самая скора награда за то напряжённое каждодневное думанье – наслаждение от пищи в конце трудов. Так как можно добровольно лишаться этой плотской радости на протяжении 14-40 дней? Да и разве наслаждение – не главная цель существования многих из нас? Наслаждение и плотское, и душевное?

Но великое дело Церкви – научить человека находить духовную радость. И самое удивительное – не в приобретении, а, казалось бы, в «потере».

В самом деле, просыпаешься и чувствуешь великую готовность сесть за письменный стол немедля и уйти в созидание творческого произведения «с головой». И думаешь, что нет смысла разменивать это чудесное утро на вдумчивую молитву в течение получаса, которая для верующего, вообще-то, должна быть предтечей всякого дела. Зачем отдавать свои душевные силы молитве, когда можно отдать их листу бумаги? Чудится, что если так не поступить, получишь одну досадную потерю времени и сил, а то и вдохновения.

Но в этот самый миг, когда ты всё-таки определяешь, что молитва важнее творчества (!), ты и полагаешь начало своей подлинной духовной жизни. С. А. Нилус пишет в дневниках, как Оптинские старцы, например о. Нектарий, признавались ему: чем больше они молятся, тем больше хочется молиться. Для них это – главная духовная радость.

Да и из чего и наша писательская сила мысли и чувств возьмётся, если не из этого соприкосновения с Божественным? Здесь эта искра зародиться. Добрые монахи должны стремиться к ангелоподобию ещё на земле. А Ангелы всё время поют Господу Славу. Молитва – это наша песнь Небу. Это и обязанность наша, ведь всё человечество – дети Божьи, а не случайное произведение природы. Но молитва – ещё и наш урок. Сколько правильных чистых мыслей навевает она!

О. Варсонофий Оптинский, например, никогда не давал сразу ответа на вопрос тем, кто прибегал к нему с покаянием и за советом. Он становился перед иконой и молился. Одна-три молитвы – и что-то новое открывалось в его уме и душе. Гоголь тоже не просто так написал своё рассуждение о Литургии. Это его личный духовный опыт, его практика. Профессор Московской духовной Академии А.И. Осипов говорит в своих лекциях, что сегодня нет святых, а есть только умеющие рассуждать, имеющие дар рассудительности. Иначе говоря, те, кто молятся со вниманием, в конце концов, начинают «прозревать». Это даже не чудотворение, но умение мыслить, опираясь на духовный опыт святых отцов и благочестивых православных, а в итоге, – культурной русской традиции, русской религиозной философии. А нас упрекают, что якобы нет!

Не достаточно просто следовать заповеди «не убий» или какой-нибудь другой. И уж тем более не достаточно этого современному писателю. Жизнь настолько многовариантна, она имеет столько граней и оттенков, переживаний, что никогда не станешь истинно мудрым, а не просто наблюдательным и способным свои наблюдения записывать, если не имеешь в молитве контакта с мудростью людей святой жизни, с Божественными Силами. Молитва же даёт возможность оценки нашей земной жизни через призму Вечности. Вечность, по мнению профессора А. И. Осипова, это иная реальность, где жизнь абсолютно не похожа на нашу. Ничем, кроме главного направления – к Богу.

Но этот мир отделяется от нашего не такой уж толстой Дверью. Смерть – всего лишь освобождение от скафандра земной плоти. Переход в Вечность может произойти с каждым внезапно. А Бог сказал: в чём застанет человека, в том и Судить его будет. И пусть лучше Он застанет нас хотя бы в самой краткой молитве: «Господи, помилуй!», в смиренномудрии.

Я иногда думаю: что же такое – постоянно находиться в молитвенном состоянии, как умели делать святые? Может быть, это, прежде всего, сиюминутное памятование о Боге и нашем отчёте перед Ним, который может потребоваться в любой момент? Умение смотреть на каждое событие, каждую мысль здесь, на земле, как бы и Оттуда? Из Вечности? Не это ли умение видеть предмет и событие, понимать движения души делает нас способными хоть к какой-то мудрости?

Дуновение ветерка из мира иного…

А какая мощная образность в словах молитвы! Услышишь: «всякое дыхание хвалит Господа», – и видишь, как шевелятся в своей немой речи травинки, и тоже благодарят, славят шорохом за свою короткую жизнь. Ёмкие, картинные, сказочные слова.

А мудрым становится приходиться. Весной, во время Первого Славянского Литературного форума довелось встретиться с сотнями детей, от 1 класса до 11 включительно. Дети эти, конечно, не самые плохие. Они всё-таки пришли на встречу с нами, встречу, которую могли бы избежать. И что такое «плохие» или «хорошие дети?» Их с первого класса сегодня пичкают учебниками, формулами, таблицами, цитатами, и совсем не говорят с ними о них самих, об их долге перед собой, страной и Богом.

Я увидела голодные детские глаза. Глаза детей, которые просили мудрости. Два восьмых класса не просто терпеливо выслушали полуторачасовую лекцию о православии, о целомудрии и грехе. Они требовали продолжение беседы. А среди них были и такие подростки, которые выставляют свои интимные фото в Интернете, говорили мне потом учителя. Дети слушали, широко распахнув глаза. И я поняла, как мы им нужны! Если нам есть, что сказать. Если мы не даём общих советов: «Учитесь лучше, читайте больше, следуйте заповеди «не убий!»

Один Бог ведает, что у них останется в голове через несколько дней. Но, может быть, если помолимся о них, хотя бы два-три слова их зацепят и дадут рост. А абсолютного успеха в земной жизни и не будет. Перед этим надо смириться. Абсолютен и совершенен только Господь. А в земной жизни человек всегда за свой успех тяжко расплачивается.

Но и во взрослых библиотеках Союз писателей России с огромной радостью приглашали к сотрудничеству. Потому что, то немногое, что мы им смогли сказать о современной литературе, её славных страницах, стало открытием и бальзамом на душу. Русский читатель, слава Богу, в России ещё есть, и ждёт от нас слов истины, соработничества, поддержки. Может быть, имеет смысл заключить с ними какие-то договора?

… Когда приходится слышать от писателей, что им «нужна власть», власть на земле, в государстве, в обществе, хочется ответить, что, во-первых, не может властвовать над другими тот, кто не может властвовать над собой. Это не в укор, просто правило успешности такое. А во-вторых, сегодня власть писателю правильному не дадут ни крупные издательства, ни Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, – власть можно только стяжать. Взять. Когда на то будет дано тебе разрешение свыше. И когда менее всего ты о власти помышляешь, её и доверят. Дана же она будет русскому писателю за его смиренномудрие.

А что такое «смиренномудрие»? Я только этим летом поняла, что смирение – это отнюдь не смирение, как мы его привыкли понимать. Тебя бьют, а ты подставляешь другую щёку. Это не пассивное восприятие зла в мире, нет. Это всё тот же дар рассудительности, столь нужный писателю во все времена, способность ценить нравственную составляющую. «Смиренномудрие» – умение духовно видеть грехи, различать их, когда они маскируются, способность дать правильный совет себе и другим. А, выражаясь иначе, – жизнь по совести.

А ныне писатели разрешают-таки себе тащить в литературу свои грехи и выдавать их за естественную, чуть ли не природную часть своей личности. А разве нам даётся от природы способность, например, любить? Её же надо воспитывать! Как и любое чувство. И об этом моя летняя сказка этого года.

В Церкви есть понятие «владычествующего ума». В мемуарах о дореволюционном прошлом можно прочесть, что тот или иной человек говорил как «власть имеющий». Кто умеет рассудить, объяснить, кто знает, как и исправить. Власть у них. Они овладевают моей душей, они захватывают мой дух и ведут туда, куда зовёт всех нас Господь. Они знают куда, им это известно. Это и есть выражение писательской силы-власти. И занимательность сюжета – далеко не самое главное…

Почему мы говорим, что у Достоевского была власть над умами? Не над всеми. Это было бы слишком хорошо. Но хотя бы над частью активных людей из народа, которые хотят мыслить и жить по-русски. Фёдор Михайлович приближался к смиренномудрию. Показывая людей страстных, он понимал, что страсть, как горячка чувств, – самодурство гордого человека. Человек должен быть мягче в своём доверии к Богу, проще, доступнее для Него.

Если мы живём не только земной жизнью, но и в Вечности, если мы в это верим, значит, мы должны доверять Богу, который видит не только наше прошлое, но и будущее, он видит нас в Вечности. Но как можно кому-то доверять и не слушаться его голоса? Мы слышим голос Бога и в молитве, и в последствиях наших поступков. Только тогда наша жизнь и превращается в пищу для размышлений, каким является и доброе чтение.

Доверие это столь важно, что когда художник Болотов переселился послушником в Оптину пустынь, духовный отец десять лет запрещал ему писать, и он, «артист», считал нужным слушаться. Почему? Ведь он был замечательным художником. Чего ему в миру-то не хватало? Но он понимал главное: для чего Бог дал человеку, твари своей, право сотворчества с Ним. Для распространения среди человечества благодати. Божественного происхождения! А эту благодать тоже надо ещё стяжать. Власть наша над людьми может быть только в сотрудничестве с Богом, на Его, а не на нашей, произвольно выбранной ниве. В продолжение дел апостольских. «Что ни попросите во имя Моё , то исполню…»

В «Слове о законе и благодати» митрополит Илларион радостно пишет: «и уже не теснится человечество в ярме закона, но свободно шествует под покровом благодати…. Вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла народа русского. И озеро закона пересохло».

«Ум владычествующий» – это ум стяжавшего благодать и желающего ею поделиться. Ради этого брались за перо в пору Святой Руси, ещё даже до нашествия татаро-монголов. Не тогда началось наше образование, когда, как пишут учебники истории, мы осознали вред от княжеской междоусобицы. А тогда, когда в 989 году, на другой после Крещения год, князь Владимир по-другому посмотрел на казнь первых русских мучеников за веру: Феодора и Иоанна, отца и сына, и в раскаянии и переоценке прежних языческих ценностей, поставил на месте их гибели первый на Руси храм, имени Богородицы. Он на свои собственные ошибки тогда, едва ли не впервые, посмотрел из Вечности.

Вера была воспринята тысячу лет назад малой частью русского общества, не всеми, и очень искренне, как-то даже светло, по-русски, с детской непосредственностью, доверием и чистотой сердца. И объединение Руси происходило не только по мере крещения народа, но и по мере осознания им чувств и заветов, которые так точно выразил Владимир Мономах в завещании к потомкам: «… не губите никакой христианской души…»

И потому новгородцы, когда напали на них суздальцы, как своё оружие и знак духовной общности с ними, выставили на стенах города икону Божьей Матери «Знамение». И когда стрелы полетели в икону, стало ясно, что общности нет; перед ними, хотя и крещенные русские люди, но враги. И Сама Богородица отвернулась от них на иконе. И были после этого посечены мечами суздальцы.

Да и как было не уверовать, если место многих монастырей и церквей в нашей стране из века в век указывала сама Богородица?

Вера народа творит не только историю нашего государства. Она лежит в основе русских народных сказок. Помните, как яблоня, которая выросла на месте закопанных в землю косточек волшебной коровки Крошечки-Хаврошечки, не дала своих плодов злым сестрам, погубившим корову-благодетельницу? А сегодня читаю в Житии блаженной Матроны, как не дала она святой воды одной сомневающейся в вере бабе. А когда другая отлила ей воды, бутылка развалилась на две части, и вода пролилась на стол. И сказала тогда Матрона: «Я тебе покажу, как моей водичкой распоряжаться!»

Вот они, прописанные в сказках сердечные заповеди, которым следовал народ в вере своей. Подобное выбирает подобное. Чистота тянется к чистоте. Не следует нечистым брать вещи чистые. Можно только смотреть издали. Благодать там, где сердце веру в идеалы вместило, не отторгло.

Мудрость очень проста и потому красива в своей образности. Простота, говорил о. Владимир Мокренко, – атрибут Божественного. Ибо где простота, там и цельность, там нет расколотости личности грехом, постоянных противоречий и стычек человека со своей совестью. Потому вера понятна даже ребёнку. И скорее иногда будет принята ребёнком, чем старым циничным греховодником.

И в образности своей вера прелестна. Сегодня читала моему семейству книгу Ю. Малкова «Русь Святая», и в ней перечислялись такие прозвища первых русских монахов, 11-12 веков: Безвозмездный Агапит, Прозорливец Иеремия, Мудрый Нестор, Марк-гробокопатель, «повелений которого и мертвые слушались». Вот вам и источники власти над душою народной. Прохор, прозванный Лебедником (преставился в 1107 г .), собранную в голодные годы лебеду, из которой выпекал хлеб для неимущих, молитвой превращал в сладость, подобную мёду. Такие люди вытащили Русь из болта иноземщины, из «татарщины поганой», как писали летописцы. Былинные люди, но и реальные.

Скажите, что это чудо, которого не каждый удостоится. Всё правильно. Но это же, столь простое, цельное, светлое и понятное каждому ребёнку, – до сих пор, спустя тысячу лет, всё ещё идеал народный ! Идеал не потому, что все его приняли. (Почему мы думаем, что идеал близок всем? Нет, узкими вратами идут люди в рай!) Но идеал именно потому, что он существует уже тысячу лет, он уже тысячу лет радует и умиляет, раскрывает сердца самых разных людей для веры, вызывает любовь.

Идеальное должно стать таким же предметом изображения в современной русской литературе, как и разные человеческие и общественные недостатки. Поэтому сегодня такой интерес к литературе исторической, биографической.

Святой инок древности Поликарп пишет о монастырской братии: «Здесь о плоти не радели они….». Кажется, это относится только к тем, кто полностью посвятил себя служению Богу. И так, и не так. Я преклоняюсь перед Буниным эмигрантской поры, когда он, которому нечем было согреться зимой в продуваемой в Грасе даче, чуть ли не со стеклянными дверями, держал возле себя, сам нищий, ещё более нищих молодых писателей, выехавших, как Галина Кузнецова, из Советской России едва ли не с одним яблоком в руке.

Чтобы не говорили сегодня о Горьком те, кто не знает и не любит коммунизма и русской Церкви, но всю свою жизнь он содержал трудом возле себя целый сонм каких-то революционеров, секретарей, дам и дамочек с детьми и с мужьями, печальных эмигрантов, усыновлял чужих детей. Один кормил с десяток ртов! Эти писатели не было монахами. Горький, кажется, и в Бога-то не верил. Бунин не был истовым молитвенником. Но это была крепкая русская кость, закаленная древностью и способная выдержать все материальные тяготы, всё духовное величие русской литературы, столпы! Русский писатель часто немного юродивый. А юродивых народ любит.

А любит он их и потому, что лучшие не радели о плоти, и потому эти лучшие радели о русской литературе, об идеальном, о нравственной составляющей. Народу нужны идеалы, надежда, хотя бы отдалённая радость впереди, ибо без приподнятости души он не выживет. Пусть будет эта приподнятость хотя бы на бумаге, только в вере, в слове, в мечтах несбыточных, в планах не осуществлённых. В наших наивных и чистых произведениях.

Перечитывая в московскую жару и смог вслух младшей дочери и мужу «Железную женщину» Нины Берберовой, обратила внимание на то, что и Горького, и Уэллса автор описывает совершено одинаковыми идеалистами . И что с того, что один жил в капиталистической действительности, и даже возглавлял масонский ПЕН-клуб, а другой пожил чуток в советской? Они были едины в понятном для каждого их читателя стремлении помочь и спасти. Они верили в человечность человека. Хотели просветить книгой всех, и книгой же переделать мир. Если убрать графу «религиозность», закрыть глаза на их материализм, амуры с женщинами, всякого рода мелкие грешки, в «сухом остатке» – не только благодушие, но и благодатность, иначе говоря, незамутнённость души, желавшей верить не в конец мира, а в его Вечность.

Да и что такое вся наша русская великая литература? Да и мировая классика, которую народ всё-таки перечитывает сегодня? Как не призыв – «возьми, читатель, мою надежду, ибо я веровал!»? Кто такие наши читатели, как не люди, которые просят: «Дай мне надежду! Дай пример чистоты сердца, дай идеалы, хотя бы в слове, если не можешь явить мне пример своей личной святости!»? «Дай пример мудрости!», «Дай то, что даёт тебе силы жить, а не убивает тебя день за днём, как тысячи тысяч кругом!»?

Поэтому когда приезжаешь к народу, к нашим потенциальным читателям, они искренно говорят, что им надоели Улицкие, Быковы, Кабаковы, Веллеры, Гришковцы.

Веллер сейчас очень горд тем, что умудрился загодя описать аномальную жару Москвы в каком-то очередном художественном опусе. Пророк ли он? Конечно, нет, хотя нам его описания (таяния под солнцем асфальта и душ человеческих) подсовывают именно как «пророчество».

Нет, милые! Есть разница между предсказателями «Парка развлечений» и писателями-пророками, которые любят свой народ и в своих книгах не только тревожат его дух, но и озабочиваются его воспитанием, давая идеал тысячелетний, православный, который только и обеспечит выживание при любой аномалии: «… не губите никакой христианской души…» Хочется добавить: и своими книгами тоже.

<<< Следующие записи

Вернуться на главную