* * *

Однажды руководитель Оренбургского областного литературного объединения имени В.И. Даля, поэт и просветитель Геннадий Хомутов на одном из занятий предложил участникам литобъединения попробовать перевести с эрзянского языка стихи поэта и врача, члена Союза писателей России, нашего друга Дмитрия Таганова.

Геннадий Фёдорович разослал нам подстрочники, сделанные самим Дмитрием, и объяснил технологию перевода. Мол, изучаете подстрочник и пробуете зарифмовать.

Самыми счастливыми были первые пять стихотворений подборки, они были переведены чуть ли не в десяти вариантах. Далее пыл переводчиков стал ослабевать, и до конца этой подборки добралась только Татьяна Крещенская. Из шестидесяти выполненных ею переводов и была составлена двуязычная книга Дмитрия Таганова «Тундонь пиземе. Весенний дождь».

Когда я прочитал переводы моих товарищей, я понял, что некоторые обращались с материалом слишком вольно, добавляли что-то своё, в некоторых случаях перевод не получался из-за технических ограничений переводчика, не умеющего хорошо рифмовать или выдерживать размер.

Конечно же, я прочитал трактат Николая Гумилёва «О стихотворных переводах». Из этого трактата я вывел для себя правило – соблюдать размер и рифмовку первоначального стихотворения. В случае с эрзянским языком это было несложно, строки оригинала можно было легко прочитать, понять размер и рифму. Дмитрий Таганов объяснил мне – да, как пишется, так и читается, всё в размер. Забегая вперёд, отмечу, что мне повезло, что Дмитрий Таганов – профессиональный поэт, он с большим уважением относится к стихотворной форме и в поэзии на родном языке. Иначе мне пришлось бы иметь дело со сбивчивостью, нестабильностью размера в оригинале.

Первым стихотворением, которое я перевёл, было то, которое стояло в подборке первым.

Ушов лисян – ашти сельмикелень,
Вирев ваны келей Верепеть.
Пшкадян тонеть: эряк, тиринь велем,
Печтяк валдо чить ды тантей веть.

Подстрочник гласил:

На улицу выйду – стоит перед глазами,
Смотрит на лес широкая Верхняя улица.
Обращусь к тебе: живи, родное село,
Проводи светлые дни и сладкие ночи.

Я перевёл так:

С крыльца сойду – любуюсь, как в леса
Струится Верхней улицы река.
Село моё, я верю в чудеса –
Пусть светлым будет день, а ночь – сладка.

Да, я сохранил размер и рифмовку, но по своей неопытности добавил лишний образ улицы как реки, а также отсутствовавшие у автора чудеса.

Вместе с тем Дмитрий Таганов весьма благожелательно принял этот первый мой переводческий опыт.
Когда я работал с подстрочниками Таганова, мне часто начинало казаться, что перевод, который получается, звучит как-то коряво, не по-русски.

Это видно по моим ранним переводам этой подборки.

Вот, например, в подстрочнике:

Жить и жить... И что поделать?
Брести и брести не жалея ног.
Глаза по-монгольи сужены от песка.
Из взгляда стёрлось твоё тонкое платье.

Вот мой перевод:

Ничто не исправишь. Не надо стараться.
Бреди и бреди по бескрайней пустыне.
Из памяти вон – её тонкое платье.
Глаза по-монгольски ты щуришь отныне.

Есть некоторая искусственность не только образного строя, но и самого синтаксиса, и она проистекает не из авторского недогляда, а именно из-за усилий переводчика следовать оригиналу.  Сложно одновременно видеть уже состоявшийся текст подстрочника и из него пересобирать перевод, волей-неволей переводчик следует за оборотами, по крайней мере, за синтаксисом подстрочника, и это первое, от чего следовало бы отучиться.

Работая над этими переводами, я обратил внимание на то, что в эрзянском языке довольно необычные метафоры. Для меня, похоже, открылся целый мир, где иначе воплощаются универсальные представления о красоте, добре, зле, радости, печали. И это при том, что Дмитрий Таганов – врач, книгочей, замечательно говорит по-русски, вот только стихи пишет на родном эрзянском языке. И смена образной системы здесь, скорее всего, связана не только с творческой индивидуальностью поэта, но и с самим языком, с тем народным началом, фольклором, поговорками, сказками, загадками, которые живут в эрзянском народе.

Переход на родной язык здесь не меняет человека, но, похоже, активирует иной пласт памяти и сознания: фольклорные образы, устойчивые речевые привычки, другие способы связывать явления.

Если носитель русского языка и культуры прочитает в стихотворении метафору, положим, «ты из тихого омута», сразу свяжет с известной пословицей и поймёт смысл.

Но если подстрочник эрзянского стихотворения таков:

Живёшь в довольстве – никому не полезна,
Пусть другие вытягивают ветви-сучья.

Как это понять? Первое, что приходит на ум: «пусть другие растут», вообще в вытягивании веток есть что-то хтоническое, недоброжелательное для русского сознания.

Дмитрий Таганов как опытный составитель подстрочников сделал сноску: «пусть другие вкалывают». Это очень неожиданно и совсем не вяжется с нашей идиоматикой.

Перед переводчиком встаёт выбор: подобрать какую-то русскую пословицу, например, «пусть другие саночки на горку тащат», или вообще перевести буквально?

Конкретно в этом случае я нашёл компромисс: не поговорку, но и не буквальное «работать» или «вкалывать»:

Думаешь, что набивать мозоли –
Только неудачников удел?

«Набивать мозоли» – вполне удачная метафора для такого стихотворения, хотя первоначальный образ дерева утрачен.

Перед переводчиком стихотворного текста ежеминутно возникает этот выбор: сохранить буквальный образ, найти русский аналог или заново создать саму художественную конструкцию.
В подстрочнике к стихотворению Дмитрия Таганова о любви сказано:

И мы поймём оба –
Время теряли, пыряясь.
Сама судьба подмигивала нам,
Мы только забавляли её попытками быть порознь.

Сказать о любви через образ состязающихся сохатых – очень первозданно и равноправно по отношению к женщине.

Сейчас я бы выбрал метафору борьбы, состязания, а не «безумного танца». Но в то время я перевёл так:

Вмиг срастаются осколки.
Ты шепнёшь в безумном танце,
Что судьба смеялась только
Над попытками расстаться.

Со временем, обращаясь к новым стихам и подстрочникам Дмитрия Таганова, я понял, как преодолеть эту заведомую искусственность перевода. По моему опыту, нужно просто написать хорошее стихотворение, соблюдая строй и интонацию русского языка. Ничего, что эта интонация не соответствует, возможно, эрзянскому синтаксису. Главное, чтобы само стихотворение жило в русской стихотворной традиции. К тому же от эрзянского оригинала останутся этнографизмы, останется образный строй, останется тема, собственно, национальный каркас стихотворения, который помогает ему не стать безликим «русскоязычным» стихотворением.

Мои позднейшие переводы Дмитрия Таганова выглядят лучше, профессиональнее, чем первые, потому что они сделаны исходя из этого, уже ясно сформулированного принципа – писать как можно естественнее для русского читателя.

Вот один из таких небольших примеров, который мне нравится.

МЁД БОРИЗВЕЛЕ
В рощах моленных, где предки свершали обряды,
Или в Дегтярной лощине, наполненной светом,
Пчёлы искали палящего полдня усладу
И собирали тягучие капельки лета.

Вот он стоит в небольшом туеске предо мною,
Нет, не придумали снеди вкусней и полезней.
Будто бы родины свет животворной водою
Греет меня, исцеляет грехи и болезни.

Я не имею профессионального филологического или переводческого образования, поэтому не претендую на изложение теории художественного перевода. Многие мои наблюдения, вероятно, давно описаны специалистами, некоторые могут показаться спорными. Мне хотелось описать лишь собственный опыт и те принципы, к которым я пришёл в практической работе.

* * *

На некоторое время я отложил переводы в сторону. Но к идее об уникальности национальной вселенной, заключённой в языке, я вернулся в беседе с председателем Удмуртского отделения Союза писателей России Петром Захаровым.

Пётр Михайлович по образованию – учитель русского и удмуртского языков, человек сложной и интересной судьбы, он не только пишет на удмуртском, но и размышляет о судьбе своего языка и своего народа.

Он рассказал мне удивительную вещь: в удмуртском языке категорию времени воспринимают через категорию воды. То, что было – это то, что уплыло. То, что будет, это то, что приплывёт. Я не уточнял, является ли «плыть» здесь вспомогательным глаголом времени, или это просто метафора, идиома, но эта языковая вселенная оказалась очень непохожей на русскую. В беседе с Петром Михайловичем передо мной возник древний мир удмуртского языка, вызванный знаниями и мастерством, а может быть, и волшебством собеседника, и это был совсем не тот мир русского языка, особенно русского академического языка. Всё было другим – грамматические времена, порядок слов, синтаксис, наконец, сам способ описания мира.

И тогда я понял, что язык каждого из народов России – это целая вселенная, которая на равных с русским языком вправе отражать и отражает мир материальный, а может быть, даже помогает замечать в предметах и явлениях такие тонкие грани, которые говорящие по-русски обычно не выделяют.

Поэзия – это квинтэссенция языка. В поэзии язык концентрируется и развивается, поэтическая речь смелее принимает или отвергает языковые новшества. Но – только хорошие стихи, только настоящие поэты могут стать хранителями языка.

И поэзия на языках народов России тоже может быть хорошей или плохой. Нельзя считать, что любой, кто пишет на своём родном языке, обязательно вносит вклад в его развитие и сохранение. Плохие стихи – это оскорбление языка. Что интересно, по подстрочнику часто можно сделать вывод об образном и смысловом качестве стихотворения. Если из подстрочника следует сумбурность, неразвитость мысли автора, декларативность суждений, отсутствие образов, то сложно ожидать, что оригинал – это настоящее стихотворение. Напротив, если видна система образов, опора на фольклор, на коренные начала народа, если поэт не говорит, а показывает, или рассказывает историю, то с большой степенью вероятности оригинал является настоящим стихотворением, которое многое значит в своей языковой вселенной.

Не переводить посредственные стихи и давать второе дыхание хорошим – вот нравственный долг переводчика.

В наши дни следовать этому принципу нетрудно, ведь чаще всего труд переводчика стихотворений не оплачивается. Переводами мы занимаемся прежде всего из уважения к конкретным поэтам, которых знаем лично, по крайней мере, так было в моей практике.

Более того, за те годы, когда я по мере возможности интересуюсь вопросами качества переводов с языков народов России, я понял, что качество перевода критически зависит от творческих возможностей переводчика. Иногда я читаю переводы и вижу, что стихи переведены, может быть, точно, близко к оригиналу, но неумело, а в некоторых случаях переводчик искажает, вернее, переделывает авторское стихотворение под свои поэтические установки, под свой язык, под свои шаблонные поэтические приёмы.

* * *

Большая дружба связывает меня с Союзом писателей Якутии, прежде всего, с его председателем, Народным поэтом Якутии Натальей Харлампьевой.

Я перевёл несколько стихотворений Натальи Ивановны. Надо сказать, что это было действительно творческое состязание, но без уважения к культуре народа и его языку за такую работу нечего и браться. Перед тем, как начать переводить, я прочитал несколько книг об истории Якутии, о языке, о якутской литературе, в частности, книгу самой Натальи Ивановны, вышедшую в серии ЖЗЛ, о классике якутской литературы Семёне Данилове.

Якутская письменная литература чрезвычайно молода, в 2025 году ей исполнилось 125 лет, но народные сказания, народный эпос олонхо уходят в глубину веков. Литературное осмысление этого пласта началось совсем недавно. Надо сказать, что сама Наталья Ивановна – первая женщина, которая была принята в Якутское отделение Союза писателей РСФСР, то есть первая профессиональная женщина-поэт своего народа.

Строй поэтической речи на языке саха витиеват и многозначен. В этих стихах не было того ясного ощущения привычного нам стихотворного размера, какое возникало при чтении стихов на эрзянском языке. Напротив, размер, или, скорее, ритм был архаичным, свободным, под стать древним сказаниям или песням.

Из такого материала гораздо сложнее сделать стихотворение на русском литературном языке, тут уж мне пришлось поступиться принципом сохранения размера и рифмы.

Конечно же, насколько возможно, я сохранял этнографизмы, необходимые для национального колорита, и ритмические повторы. Но, как мне представляется, если бы я пришёл к переводам с якутского языка без предыдущего опыта переводов и размышлений на эту тему, я потерпел бы неудачу.

В случае с якутским языком я перестал полагаться на подстрочник, и вот почему. Я переводил стихотворение поэтессы Зинаиды Архиповой – лирическая героиня ожидает мужа из тайги и готовит еду. Подстрочник был таков:

***
На сковородке переворачиваю
Оладушки, позолоченные солнцем,
я жду возвращения мужа, мужчины моего
из стылой и темной тайги.

В белом озерке прохладной сметаны
купается мой солнечный ытык,
пляшет он задорно в маленькой посуде – кытыйа,
взбивает в белые облака пену молочную.

И печь натопленная, обмазанная глиной,
облизывает свой красный язык
и наваристый суп горячий
ложкой одной не вычерпать.

Окна – глаза, двери – уши,
На улице – тишина,
 я жду мужа, мужчину своего, добытчика,
когда он возвратится из темной и стылой тайги.

Когда я прочитал текст на якутском языке, мне бросилась в глаза деталь: между строками первого и последнего четверостиший был неполный параллелизм.

Вот строка «я жду возвращения мужа, мужчины моего» из первого четверостишия.

«Хара тыаттан эр тойонум».
А вот параллельная ей строка из последнего четверостишия:
«Хара тыаттан кyн тойону».

В финале «мужчина» становится «кyн тойону», «солнечным мужчиной», но в подстрочнике это превращение было утрачено.

Я стал разбирать оригинал слово за словом.

Хара тыаттан эр тойонум
Эргиллэрин кэтэhэ,
Көмyс дуйдаах кyн алаадьы
Хобордооххо эргийэр.

Я увидел замечательную метафору: мужчина не просто бродит по тайге, он по ней кружит: «эргиллэрин». А «солнечные оладьи» тоже не то кружатся, не то образуют круги (другая форма того же слова «эргийэр»). Потерять такое замечательное сопоставление было бы непростительным! Но ведь я не увидел бы его, если бы остался в рамках подстрочника.

В конце концов, получилось вот так:

***
Моего мужчину из глухой тайги
(Где же кружит он?) – заждалась.
Солнечных оладий светлые круги
Ждут, на сковородке дымясь.

В озере сметаны, блестящей, как снег,
Кружится мутовка моя.
Белопенным облаком стал керчэх,
Переполнилась кытыйа.

Жирная похлёбка клокочет и ждёт,
Ложка в ней не тонет – стоит.
Распахнула печка глиняный рот,
Алым языком говорит.

Двери чутко слушают, окна не спят,
Смотрят в таёжную высь.
Солнце моё! Вот, полозья скрипят.
Мы тебя уже заждались!

Да, я оставил и керчэх, национальный десерт из взбитых сливок, и кытыйа – национальную посуду. То, что в подстрочнике названо «наваристым супом», в оригинале звучит грубее, поэтому я подобрал более подходящее по регистру слово – похлёбка. И как мне представляется, в русском языке параллелизм существительных вроде «окна – глаза» смотрится не очень органично, поэтому передал это олицетворение через действие: окна не спят, а двери слушают. Этот частный случай я разбираю так подробно, чтобы показать, что происходит в «мастерской переводчика», когда перед ним открывается множество вариантов перевода.

Современная поэзия на языках народов России жива, и в лучших своих образцах она ничем не уступает современной русской поэзии, а в чём-то, например, в концентрации образов, в связи с живым народным началом даже превосходит её.

Задача переводчика – не заслонить национального поэта собой, а открыть его имя русскоязычному читателю.

Если следовать моим принципам, работа будет идти очень медленно, это я знаю по себе. Но лучше перевести десять стихотворений на высоком уровне и открыть читателю дар поэта, чем переводить быстро и небрежно: в таком случае читатели не поймут силы и глубины этого дара и пройдут мимо.
Таким образом, в руках переводчика – репутация и слава поэта, и потому большая ответственность лежит не только на переводчике, но и на авторе – кому он доверит свои стихи? И смогут ли его стихи пройти внутренний отбор переводчика, который сам призван быть поэтом?

Национальные литературы не нуждаются ни в снисходительной поддержке, ни в охранительном переводе всего и вся.  Им нужен строгий художественный отбор, сильные поэты-переводчики и уважение к каждому языку как к самостоятельному способу видеть мир.

Комментариев:

Вверх

Вверх