| |
* * *
Благословенная земля!
В. П. Дронников
Храм Рождества Христова – надо мной:
Мой дом в низине, у реки, за лугом,
Где ходит солнце в роще алым кругом
И склон холма встаёт почти стеной,
Куда в кровавой пене на ходу
Когда-то люто прыгали монголы –
И поправлял на троне свои полы
Великий хан; гореть ему в аду!
Гореть в аду и ляхам, тем, что речь
Свою несли средь ликов православных,
И тем, кто счёл себя во всём за главных
Не так давно, – хочу предостеречь
Врагов Руси: так было, будет, есть,
Что наши силы вещие крылаты,
Хотя не ждём за кровь свою расплаты, –
Сама собой приходит с неба месть;
Мой дружелюбный и святой народ,
В своём труде ты праведен и вечен,
Твоим врагам тебе ответить нечем –
Они, увы, не знали тех невзгод,
Которым было вольно на Руси:
Бывало так, что злое попущенье
Преображалось в славное служенье;
Меня, о бес, ты трижды искуси,
Но дай остаться сыном и отцом,
«Далёким внуком» – истинным потомком
Своих начал, в своём эфире тонком,
А быть точнее: под Его венцом –
Венцом Христа, с которым светел час,
Час долгожданной утренней молитвы –
Почти незримой каждодневной битвы,
С которой мы едины, – много нас!
Кто жив ещё, а кто – на небесах,
Но связь миров с молитвой ощутима
И в тихом слове, и в круженье дыма,
И средь лучей, несущих чей-то прах.
Моя молитва за тебя, мой край,
И за твои суровые годины:
Не нужно мне и мира половины –
Своих врагов безжалостно карай!
* * *
Острый месяц в лазурном окне,
А под ним, вдалеке багровея,
Сквозь туман убегает аллея –
И пылает в закатном огне.
Светлый купол, служитель веков,
Еле виден в листве тополиной,
Берег пахнет цветами и тиной,
По реке плывут тени домов.
Где теперь и судьба, и сума?
Может быть, в беспокойных зарницах
И в парящих над бездною птицах,
Тех, что вскинула Вечность сама...
* * *
Когда сгорает небосклон…
И.С. Семёнова
Снова август – дрожит на исходе,
Холодна предвечерняя высь:
То взовьётся дымком в огороде,
То застынет в чащобе; светись
Это время – пурпурно, лилово,
Ярко-огненно, стыло, внахлёст –
Пусть во всём продолжается Слово,
Начиная чуть видимый рост:
Рост листвы – золотой и лучистой,
Рост травы, еле-еле живой;
Блеск воды у реки камышистой
Облетает в ложбине грибной.
Чуть заметно щебечут осины,
Пахнет лесом, рогозом, трухой.
Не хочу я небес половины,
Мне и близок, и дорог другой
Долгий путь: над просветами плёса
Будоражит покоем всегда
Глубина – широка и белёса,
Если вспыхнет сквозь кроны звезда.
Загораются звёзды, рисуя
В стылой сини ночные штрихи.
Что на землю свою принесу я?..
Жизнь моя, ты меня нареки
Иль поэтом, иль отроком-сыном,
Иль прохожим меня назови –
Пляшет бойко огонь по осинам,
То смиряясь, то плача в крови:
И печаль, и стихи, и заботы
У меня – как у всех, их полно, –
Нужно верить в былые оплоты,
Надо новое сеять зерно –
Средь холмов, камышей ли, болота,
Родников, запоздалых шагов;
Моего, своего небосвода
Дальний сполох высок и багров.
Отзывается в сердце тревога,
Русь моя, полевая страна,
А дорога долга, и отлога,
И над светом, как прежде, темна.
* * *
Маленькие домики,
Запах диких роз,
Задремали дворики
После майских гроз...
Клевер под заборами –
Тёплая пора;
Дым над косогорами
Ходит до утра.
Земляника спелая
Рдеет под холмом,
Даль прозрачно-белая
Обступает дом.
Над речными далями –
Лунный ободок…
Тихо скрипнув ставнями,
Дремлет городок.
* * *
...Как будто было не со мной:
«Весь этот мир, холмы, берёзы,
коней рассветный водопой,
любви застенчивые слёзы,
и мамы добрый поцелуй,
и окуньки в литровой банке…»
О Время, Время, нарисуй,
верни былые полустанки,
дорог искрящуюся пыль,
лесные запахи и вкусы
(о них ли спорят?) Это быль:
рябин оранжевые бусы,
костры, черёмухи, поля,
столбы смолистые, ограды
и храм, где, в первый раз моля,
просил у Господа пощады
за весь наш мир и за себя,
чтоб были помыслы светлее…
Янтарный лик порхал, дробя
шаги в неведомом елее,
где мёртвых нет, кого, воспев,
остановили годы в датах…
Яснее солнечный напев,
роднее свет в тугих раскатах,
когда над летней синевой
всё чётче видится былое,
когда всё было, всё – со мной,
как тёплый луч на аналое…
СТАРАЯ УЛИЦА
Улица, старая улица!
Шум озорной детворы.
Сонно собака жмурится,
Глядя из конуры.
Возле столбов промоины,
Камни вокруг ракит...
Эти дома намолены:
Светел нехитрый быт.
Перед дождём – волнение,
После дождя – покой.
Ласковое свечение
Звёзд над ночной рекой.
* * *
…Вокруг – высокая пшеница,
В её косицах – васильки;
Взлетев, звезда, как будто птица,
Крылом качает у реки;
Мы видим то, чего и сами
Не помышляем видеть вдруг, –
Над мимолётными холмами
Восходит солнца яркий круг,
Переливаясь и играя,
В который раз ведя свой ход
Почти от края и до края,
Сквозь неземной водоворот;
Когда-нибудь всё растворится,
Исчезнет в кружеве полей,
Но будет вновь цвести пшеница
Сквозь краски осени моей –
И снова будет близким детство:
Высок сияющий покой,
Как путеводное соседство
Звезды над утренней рекой.
ВИДЕНИЕ
(Лирический этюд)
…Вижу тёплую майскую дымку
в лоскутах зацветающих лоз
и в траве приоткрытую крынку, –
час полуденный многоголос:
слышу бабушку, деда, над лугом
слышу вздыбленный тракторный рёв,
и грачей над размашистым плугом,
и машины – идут на Белёв*;
я дышу этой окисью вешней,
я по-детски взволнован и юн:
сколько схлынуло звёзд над скворечней?
Сколько в лужах расплавилось лун?..
Нам, птенцам, столько даже не снилось!
Щебетание, шум, голоса…
А во сне – под февральскую сырость –
в предрассветном огне бирюза:
всё родное – навеки живое,
истлевает в излучинах лёд!
Хрупкий месяц, как будто каноэ,
всё плывёт, всё куда-то плывёт…
_____________
*- городок в юго-западной части Тульской области.
* * *
Живу в старинном городке,
Где на холме шумят осины
И под мостом, ломаясь, льдины
Трещат в апреле на реке.
Здесь прошлым дышит у церквей
Неповоротливое время,
И с тёплой горсткой суховея
Уходит сырость летних дней.
Былое видится везде:
Здесь, оставляя Божьи знаки,
Писали древние монахи
Псалмы на тонкой бересте...
Истлели стрелы злых князей,
Скупы иных веков останки.
Лишь слышен голос коноплянки
Сквозь топот рыжих лошадей.
* * *
Едва затеплившись, рассвет
плывёт над пойменным туманом,
а в небесах, над млечным станом,
сто тысяч лет, сто тысяч лет
звезда прозрачно-голуба,
хрустальным пологом воздета,
сто миллиардов раз воспета –
Вселенной вечная раба.
О, сколько носишь ты имён,
скитаясь в толще мрака, дыма?
Словами, взглядом опалима;
не я один в твой свет влюблён.
Тебе, тебе я шлю привет,
наш путь покорен и всевышен.
Дрожит на каплях диких вишен,
едва затеплившись, рассвет…
* * *
Я уже забываю
из детства простые фрагменты,
потому что и сам
стал давно беспокойным отцом,
но порой, как узлы
перепутанной видеоленты,
дни спешат – и душа
наплывает воздушным кольцом…
Вспоминаю о том,
как однажды я ладил скворечню
неумело, из пары
дощечек с чужого двора;
как сажал у окна
и сирень, и жасмин, и черешню,
а затем возле них
собиралась в теньке детвора.
Воспоминаю родню
и отца в золотой бескозырке
с якорями на лентах
и надписью «Северный флот»,
и берёзовый сок,
и на тёплой тропинке опилки,
и дорожную пыль,
и дымков реактивный полёт.
Вспоминаю соседей,
друзей, и собак, и прохожих,
после радостных гроз
первоцветы раскрашенных дуг,
и в ручье дождевом
уплывающий блеск босоножек,
и размытый песок,
и зелёный раскатистый дух.
Вспоминаю всё чаще
упоение каждой минутой,
тишину, и покой,
и общение – без суеты,
шпиль графина над сдвинутой
к краю весенней посудой,
и в корце огоньки
родниковой прохладной воды.
Вспоминаю навес
и бумажные гильзы, без пулек,
маму в белом халате,
прабабушку с серым платком;
память вновь голосами
рассветных апрельских свистулек
увлекает в поля
и к речушке с сырым островком…
Можно в спешке забыть
обо всём, что, увы, быстротечно;
можно, только – нельзя
жить, слагая лишь боль и раздор.
Вспоминаю – и вижу,
как вновь неразрывно и вечно
над окном моим детским
мерцает Вселенский простор!
МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ
У окна, качая ветром тюль,
снова пахнет травами июль.
Я сижу с гитарой у крыльца,
с неба льётся светлая пыльца.
И подобна Млечному Пути –
песня из взволнованной груди...
Снова в роще вторят соловьи:
всё приходит на круги свои.
* * *
И.
…Была тревожной песня соловья,
такой, как будто кто-то каблучками
качнул мосток и, каждый скрип ловя,
остановился где-то между нами:
в твоих глазах – кофейно-золотых,
с едва заметной дымкой травянистой,
в закатном солнце, заглянувшем в них,
в дали вечерней, тихой и пречистой,
на загорелой коже твоих рук,
на смятых складках ситцевого платья,
в мирах, спешащих завершить свой круг,
и в ярких блёстках крестика-распятья –
на тонкой шее; сочно, тяжело
срывались вишни; вторя небосводу,
в низине, словно жидкое стекло,
ручей вращал сиреневую воду;
трава шуршала, с поля у реки
тянуло пылью, запахом пшеницы,
в вечернем небе тлели – далеки
и чуть заметны – звёздные крупицы;
через минуту схлынул летний жар,
кузнечик в поле вздрогнул сиротливо,
а над рекой уже стелился пар –
и засыпала у дороги ива,
последних пчёл неспешно проводив
к соседским ульям – над тропинкой луга,
и только где-то слышался мотив
далёкой песни – «про былого друга»,
оттуда, где с раскидистых берёз
ещё стекались солнечные пятна, –
и мир затих, через себя понёс
всё то, что можно только ждать – обратно:
любви, друзей, земных минут уклад;
мы всё стояли, сонно созерцая
ручей, текущий бойко на закат,
и долгий путь, где линия простая –
нить горизонта – посылала нам
свои лучи – предвестники рассвета.
А на холме стоял, сияя, храм.
И вдаль неслось семнадцатое лето.
* * *
…Разгорелось искристое лето, –
И, свои проведенья верша,
На закате ты вышла из света,
Словно к путнику чья-то душа,
И спокойно в глаза посмотрела,
И в бескрайнюю высь увела,
Словно не было небу предела
От порыва любви и тепла;
И земная, и вся – не отсюда,
Словно дождик из солнечных сит:
Никакая иная минута
Столько света в себя не вместит.
О Вселенная! Снова ль с тобою?
Всё, что вижу я, – это ли сон?
Я твоей золотой высотою
В сотый раз к небесам вознесён.
* * *
…Лишь мгновение – летнее утро
Ветерок над тропинками нёс,
Твоё платье в лучах перламутра
Отражал серебрящийся плёс,
А комета, слетевшая к роще,
Била в облако синью хвоста.
Что ещё в жизни может быть проще?
Ярок свет – тьма, как прежде, густа.
Две стихии стоят на рассвете.
Цвет полыни, сиянье костра,
Ночь – и тишь, раскидавшая сети,
По-земному легка и остра.
Только вздрогнет кузнечик – и сладко
На душе, как от первой любви,
А звезда, словно чья-то лампадка,
Всё сияет – лишь вдаль позови.
ЛЕТНЯЯ ЭЛЕГИЯ
Мы встречались с тобой на закате…
А. Блок
I.
…Твоё имя не ведомо Богу –
Твоё имя не ведомо мне:
я смотрю на ночную дорогу
в предрассветной её тишине;
и – светает: мерцают полотна
стылых троп, серебристой росы;
и качает во тьме мимолётно
даль земная над миром мосты.
Где следы Твои сгинули? Кто Ты?
Тишь ли, глушь, глубина, синева?..
Сквозь Твои золотые высоты
прорастает на склонах трава.
Я молчу, я всё чувствую: где-то,
где-то рядом сияющий свет
и Твоё благодатное лето
над полётом нездешних планет.
II.
Пахнет сеном в саду, у обрыва
пахнет тёплой вишнёвой корой,
над рассветной травой молчаливо
нависает сиреневый рой
дальних звёзд; чуть заметно, лишь где-то
еле слышно журчанье воды,
где слетают осколками света
отголоски земной высоты:
Ты присутствуешь – рядом, вчера ли
Ты была мне чужой, не моей?
Не вчера ли, как птицы, летали
мы среди золотистых полей?
Средь невидимых знаков-отметин
не найти уже прежних следов:
на лице Твоём свет чуть заметен –
тускло-розов, прозрачно-медов…
III.
Ты наполнена солнечным светом,
от Твоих золотистых волос
пахнет полем, и летним рассветом,
и ветвями июльских берёз,
и рассыпанным клеверным сеном,
даже пылью, взлетевшей с земли;
над бедой ли, над болью иль тленом
хоть всю жизнь безутешно моли –
всё исчезнет и всё повторится;
неба огненный круговорот:
полуночная сонная птица
каждым утром висит у ворот;
дни вращаются, нас разлучая:
ночь и утро, закат – и рассвет,
с твоим взглядом ли, с кружкой ли чая,
с холодящим полётом планет…
IV.
Я к Тебе приходил на закате, –
среди тихих июльских берёз
Твоего красноватого платья
ветер яркие сполохи нёс;
мы костёр разжигали, пылали
на лице Твоём блики костра;
погружаясь в нездешние дали,
Ты спокойна была и остра
каждым словом… Крылатое лето
нас качало, как мост подвесной
над рекой, где всю ночь, до рассвета
мы сидели под яркой звездой.
Моя Муза, я вряд ли забуду
то, что в памяти ярко вдвойне:
запах леса, речную запруду
и следы – на застывшей волне…
V.
В жизни всё мимолётно, и вскоре
вновь закончится хлынувший век,
словно трав молчаливое море
иль луны серебристый побег,
или звёзд полыхающий пепел;
только, знаю, нетленно одно:
взгляд, который божественно светел, –
тот, с которым не всё сочтено;
с ним исчезнут миры, чтобы снова
возродиться и снова зажечь,
словно звёзды, все отзвуки Слова, –
словно Солнце, забытую речь!
В своём летнем искрящемся платье
Ты, как луч над травой, золота.
Ты на тёплом июльском закате
озарила мой путь, как звезда.
|
* * *
…Напев сверчков, а где-то – лай собак,
оконной рамой громко скрипнул кто-то:
кого сморила летняя зевота,
а кто не может задремать никак;
не сплю и я: среди густой листвы
стою спокойно на пустом балконе,
осознаю, что в спешке иль в погоне
погрязли люди, жители – все мы,
все мы, которым нужно всё – сейчас,
скорее, больше и как можно слаще,
но за рекой лежат поля и чащи,
а жизнь давно не ведает прикрас;
реальность – там, а нереальность – здесь,
среди бетонных стен и черепицы –
в противовес мирам, где сквозь частицы
небес сочится огненная взвесь;
где, сквозь туман космический летя,
на землю нашу тоже смотрит некто
и, может, даже в замысле проекта
готов давно к себе забрать меня:
мечты, мечты… Что сделаешь, когда
неловко сердцу, скучно и постыло
душе, в которой всё с рожденья было, –
вмещалась неба сонная вода,
вращались звёзды, яркое литьё
своё неся по заводям эфира,
а ныне – быт, заботы и квартира,
сказать точнее: съёмное жильё;
ловлю на мысли каждый раз себя,
что воздаются людям за стенанья
и откровенья, и прозренья – стань я
хоть на балкон, хоть посреди огня
лучей закатных, хоть на берегу
реки, туманы в небо возносящей:
блажен убогий, нищий и просящий,
блажен и тот, кто делал на бегу
всё в жизни… Я богат теперь лишь тем,
что отдаю всевластной, мощной силе
свои стихи в оригинальном стиле;
каких ещё вам нужно теорем?..
* * *
Пахнет яблоками сад,
Над ветвями бересклетов
Луч на небе фиолетов –
Смуглым облаком объят.
Долетает шум лесной,
В поле лошадь машет гривой,
А рыбак под старой ивой
Окунька поймал блесной.
Август ливнем исцелён:
Просветлела даль земная.
Кроны в небо окуная,
У дороги дремлет клён.
* * *
Вновь простор и широк, и приволен,
клонит головы спелая рожь,
вдалеке купола колоколен
золотистая трогает дрожь
чуть заметных рассветных потоков:
ветерок ходит, еле дыша,
и сплетенья искрящихся токов
вновь встречает в дороге душа;
над листвой света тонкие спицы
держат шаль заревых облаков –
и, как искры, ложась на ресницы,
гонят прочь от дремотных оков
и меня, и бескрайние выси,
а лучи – сколько их ни лови –
и остры, и крылаты, как мысли,
и легки, словно сполох любви.
* * *
Изгибы тропинок вдоль поля,
плывёт за волною волна
пшеничного спелого моря, –
печаль широка и вольна:
чуть грустно, что скоро – под косы,
что сгинут в февральском огне
остатки соломы, в морозы
прижатые к чьей-то стене
в знакомом глухом захолустье;
но нижу: пылает вдали
реки серебристое устье,
петляет дорога в пыли.
Иду нескончаемо долго,
бескрайняя даль золота,
а в небе искристо и колко
уже загорелась звезда.
СТЫЛЫЙ АВГУСТ
Снова август с оранжевой свечкой…
И.С. Семёнова
I.
Снова август, кивнув в полудрёме,
остывает средь скошенных нив,
а в знакомом окраинном доме
брезжит лампа, лучи обронив;
приоткрыты старинные шторы,
под окном – в лозняке городьба;
расходясь вдалеке, косогоры
тянут тень от кривого столба –
по лугам, к родникам, к перелескам,
к темноте, возведённой стеной:
в наплывающем воздухе резком
ощущается привкус грибной;
пахнет мхом и ракитовой гнилью,
носит трели в низине вода,
я всю душу, наверное, вылью,
чтобы снова вернуться туда,
где прошли мои дни молодые,
беззаботные давние дни,
в тех краях, где о злобном Батые
помнят камни, дубовые пни,
придорожная пыль и овраги,
растворённая в почве зола:
если б высказать всё на бумаге,
меня б снова печаль не звала…
II.
Всё-то было тогда по старинке:
тёплый вечер, шуршание крон,
молоко в светло-бежевой крынке,
водокачки напористый стон,
бесконечные склоны, и травы,
и развалины монастыря;
да, конечно, историки правы
в том, что, власть безутешно коря,
собирали несбыточно крохи
и событий, и стёршихся дат:
родники кровожадной эпохи
до сих пор обо всём говорят,
что от глаз обывателя скрыто
и оставлено тлену веков;
может быть, лишь небесное сито,
лишь полёт неземных мотыльков
нам способен, хоть что-то поведав,
приоткрыть предначертанный путь
и, напомнив о подвигах дедов,
нас на круги земные вернуть;
я молчу – и всё слушаю небо,
небо слушает молча меня:
стылый август у древнего склепа
плачет, каплями в травах звеня.
* * *
Птицы поют на рассвете;
Полон и трепетен мир:
К замершей в небе комете
Звёздный струится эфир, –
И, по законам Природы,
Зная свой круговорот,
Светятся вешние воды
И – предвещают исход
Небу, строениям, людям,
Рощам, тропинкам, полям,
Даже неведомым сутям,
Даже нездешним краям.
…Миру являя знаменье,
В сполохах звёздного дна
Снова царит зарожденье,
Снова бушует весна!
* * *
Порой мы ищем чудеса,
А между тем, они повсюду:
Небес вечерних бирюза,
Вода, размывшая запруду
В низине, – около прудка
Трава среди остатков ила;
Лучей небесных полглотка –
Уже невиданная сила;
Скворцов взлетающая трель,
И травяной, и вербный запах;
Луну за городом апрель
Качает на еловых лапах,
А в роднике блестит звезда,
Её легко поймать ладонью:
И свет, и воздух, и вода
Вновь наполняются Любовью!
ПОЛЕСЬЕ
(Летние этюды)
I.
Ты спасаешь меня от беды,
ты меня прожигаешь насквозь, –
словно рядом, у тёмной воды,
кружит звёзды незримая ось;
словно где-то – в тебе и во мне,
между нами, всего в двух шагах,
целый Космос в небесном огне
засыпает на Божьих руках.
II.
О, миры – мимолётны, малы,
для души даже небо мало –
в позолоте полесской смолы,
сквозь слегка голубое стекло –
сквозь летящую дымку костра,
над извитой дорогой земной…
Ты светла и на слово – остра.
И любима поэтому мной.
III.
Над полесьем – сиреневый дым,
между нами – огонь откровений;
над потоком чужим, неземным
меркнут сполохи столпотворений
дальних звёзд, неизвестных миров,
где незримые души, взмывая,
будят отзвук цветущих ветров
на тропинках ушедшего мая…
IV.
И вот мы снова – где-то, где-то
молчим в безмолвии лесном, –
как будто хрупкая планета
бросает души на излом;
как будто в круге бездорожья,
где поступь неба холодна,
по нам проходит тропка Божья
сквозь грозовые времена.
V.
В небесном холмистом затоне
развеялся огненный дым:
я видел тебя на иконе
с младенцем, с младенцем моим.
Как будто осенняя птица,
окликнула небо душа, –
и с неба скаталась крупица,
земные прозренья верша.
VI.
Ты говоришь, что мы – другие;
что нам свобода не нужна;
что в звуках летней литургии
земная музыка слышна;
что в тихих крыльях пилигрима
насквозь Вселенная видна…
Ты искупительно любима,
ты удивительно умна.
РУССКАЯ ЗЕМЛЯ
Настанет день – исчезну я...
И. А. Бунин
В круговороте бытия
Когда-нибудь исчезну я...
Смахну с лица земную грусть,
Уйду – и больше не вернусь.
И звёзды будут догорать,
И растворится неба гладь.
В чужую дальнюю страну
Возьму я истину одну:
В круговороте бытия
Бессмертна русская земля.
* * *
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Ф. И. Тютчев
Мысль изречённая есть ложь?..
А что не ложь и что неправда?..
Мыслитель, бита ваша карта,
творца охватывает дрожь;
всё – немота, всё – слепота,
всё – лишь сплошные повторенья,
порой в строке стихотворенья
и рифма выскочит не та;
бессмертно лишь небытие,
бессмертны лишь Вселенной звуки;
но мы, сыны и даже внуки,
мечтаем вновь об острие
пера, энергии, луча,
остатках иль зачатках Слова;
всё сотни раз свершится снова:
душа, как солнце, горяча!
* * *
Памяти моих друзей:
С. К., Н. К., Д. С.
Друзья мои, я вижу вас во сне,
и боль моя, к несчастью, неизбывна:
вся жизнь звенит, как дождик по весне
иль из кармана выпавшая гривна;
вся жизнь кипит, качается страна,
лихие ветры землю охватили, –
кто третий год живёт почти у дна,
а кто уже с десяток лет в могиле,
кого судьба в столицу занесла,
кого швырнула яро – до Находки,
а кто сидит у чёрного весла
и ждёт «своей» – почти прогнившей лодки;
кто был «бандитом» – стал кладовщиком,
а кто в Чечне прошёл такую «ковку»,
что к тридцати стал чахлым стариком,
клянущим мир и в мире обстановку;
кто – водолаз, кто попросту – таксист,
кто и теперь – «по следу русских мафий»,
но я, чертя чернилами свой лист,
не сочиняю тусклых эпитафий,
а погружаюсь с головой в труды,
в свои раздумья – новые, живые –
и узнаю на плоскости воды
огни времён, как раны ножевые;
я узнаю средь ликов неземных,
среди чужих пылающих созвездий
своих друзей, порой совсем не злых
от роковых и пасмурных известий;
я узнаю себя среди травы,
среди зеркальных отзвуков излучин,
и признаю, что нет пока главы,
где целый век до капельки изучен;
я признаю смирение и гнев,
я признаю и Альфу, и Омегу
и мог бы дать сквозь собственный напев
простой совет былинному Олегу,
но кто теперь послушает меня,
кто отзовётся прочной сердцевиной?
Мои друзья, ни в чем вас не виня,
молчу, как луч над солнечной равниной…
* * *
В белых рощах, кипящих от света…
В. П. Дронников
Земля моя, я чувствую твой зов,
твоих дорог извилистые токи:
то высоки, то скорбны и отлоги
твои пути – прозрачно-бирюзов
вновь небосвод, в преддверии зимы
ещё листва легка и золотиста;
светясь, река несёт лучи пречисто,
хребтом к хребту смыкаются холмы;
знакомый сад шумит, издалека
дохнув дымком немого поминально,
а пёс соседский ткнул в мой след печально
седую морду возле родника,
где в камыши и в жиденький рогоз
вплетают тень и ясени, и сосны,
где вдоль тропинки широки и рослы
стволы ракит, склонённых на откос
былого яра: запахи коры,
древесной глины, мха, овражной глины
переполняют сущностью судьбины,
которых я не ведал – до поры…
Но слышен зов, такой, что невзначай
понятно мне: он то далёк, то близок;
составит ль кто людей ушедших список?
Заварит ль кто в разлуке крепкий чай,
чтоб, как и я, неспешно вспоминать
в родной глуши события и даты?..
А облака над рощами крылаты –
и водяниста солнечная гладь
реки иной, нездешней, неземной,
той, по которой шёл я до рожденья:
рассветных звёзд и стылых лун круженья
плывут извечно – кругом, пеленой.
Круговорот, времён круговорот!
Круговорот материи и духа!
Но вряд ли ждут дома и крыши звука
из глубины нахлынувших высот.
Не жду и я, но всё-таки порой,
когда, мелькнув космической крупицей,
взлетает высь искристой Белой Птицей,
мне вслед земля блестит живой росой.
ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ
И такая влекущая сила…
А. Блок
I.
Сколько дней моих кануло в Лету?
Не унять быстрокрылый порыв,
А мелодию грустную эту
Кто-то вновь пропоёт, повторив
И слова, и обрывки, и слоги,
И шуршание тихой листвы:
Даль вечерней небесной дороги
Бьёт в глаза густотой синевы.
Только Время – крылатое Время,
Звёздный полог – сияние струн.
Ты молчишь, в свою вечность не веря.
Я с Тобой и взволнован, и юн.
Я молчу, уловив Тебя взглядом
Над опавшей, осенней листвой, –
И незримо присутствует рядом
Образ Твой – неизменно живой…
II.
Я молчу, Ты присутствуешь – рядом,
Я безмолвно с Тобой говорю,
Повторяя слова свои взглядом,
Отзываясь ночному дождю;
Колыханье свечи, колыханье
Робкой тени на стылой стене,
И Твоё, словно свет, мирозданье –
Неизбежно, всецело – во мне.
Неужели всё сущее ложно?
Неужели всё это – игра?
Ты спокойна, умна, осторожна,
Легкокрыла, тиха и добра…
Апельсина засохшая долька,
Розовеет в бокалах вино…
Мне всё видится: может быть, только
Нам родиться на свет суждено.
III.
Кто мы? Что мы?.. Извечны вопросы.
Бьётся лодка о берег реки:
Дни тревожны, немногоголосы,
Дни осенних разлук нелегки;
Дождь рисует мелодию – тихо,
Вечер слился с рассветом моим:
На столе приоткрытая книга
И стихи – только пепел и дым.
Но во всём этом спутанном чувстве
Я ищу, словно тени, слова,
А в поэзии – в чистом искусстве –
Только Ты неизменно права,
Моя Муза! Спокойна, свободна
И по-своему лире верна:
То опустишь вуаль благородно,
То всплакнёшь над бокалом вина.
IV.
Никого, никого, только тени,
Только воздух, дыхание, свет
И страницы… В знакомом катрене
Я нашёл необычный ответ:
После смерти мы будем иными,
У бессмертия – чаша своя, –
В поднебесном мерцающем дыме,
Окружившим ночные поля.
Блеск иконы, шагов Твоих скрипы.
Я воскликну: «О Боже, явись!» –
Лишь осенние тонкие липы
Вновь окутает стылая высь.
Повторяется сущее. Кто Ты,
Если снова, как образ, жива?..
За Тобой – пролетевшие годы,
Перед нами – Вселенной глава.
V.
Стала Ты, моя Муза, смелее,
Ты дала мне бессмертие – вдруг:
Можно вечно ходить по аллее,
Обостряя сиянье и слух;
Не спеша наблюдать со страницы,
Возвращаться, скитаться, любить,
Заплетать, словно строки, в косицы
Серебрящихся капелек нить.
Это звёзды, а мы – между ними,
Между нами – былые века,
А Вселенная в огненном дыме,
Как и прежде, во всём высока.
Ты – предвестница, в белом покрове,
В холодящих глубинах листа:
В каждой линии – капелька крови
Богородицы, света, Христа…
* * *
Над сторонкой, навеки мне милой,
Где, от ливней просохнув едва,
Тополя наливаются силой
И питается влагой трава,
Слышен звон: он плывёт, улетая,
И, на миг возвращаясь, спешит
По тропинкам ушедшего мая, –
По раскидистым кронам ракит,
У прудка сквозь кусты бересклета,
Там, где локоны ив золоты
И слегка бирюзовы от света
Над качнувшейся гладью воды;
За холмом, средь искристых излучин,
Отзываясь далёким мирам,
Час вечерний, как звон, многозвучен –
И покорен рассветным ветрам.
* * *
Голоса необычны Твои,
И красоты Твои – выше всех;
Хоть всю Вечность над миром твори –
Повторить невозможно успех;
Невозможно людей повторить;
И животных, и краски цветов,
И рассвета искристую нить
Ни на что променять не готов –
Ни в огнях окрылённых планет,
Ни в остатках растаявших снов:
По деревьям разбросанный свет
Крепче всяких далёких основ;
Моё Солнце, сияй – и храни
Нас в грядущих, незримых веках,
И на тёплых лучах в наши дни
Нас качай, как детей, на руках.
К публикации рекомендовал Алексей Кондратенко |
