|
15.01.2025 г. ДЕЛОВИТЫЙ РОМАНТИК В народе о подобных людях обычно отзываются с добродушной иронией, мол, он немножко «не от мира сего». То есть несколько избыточно открытый, откровенный, доверчивый, бескорыстный... Романтик, одним словом, несмотря на довольно суровую жизненную школу за плечами. Помню, мой сосед и коллега Борис Петров при разговоре о Белкине по поводу каких-то его публичных высказываний усмехнулся с пониманием: «Поэт, что с него возьмёшь?» И так думал о нём не только Борис. Владлена отличало особое поклонение слову вообще и художественному, в частности. Любовь к нему. В его речи то и дело мелькали ссылки на классиков литературы. Да и темы чаще всего вращались вокруг слова. Даже при встречах вместо привычного «как жизнь?» я слышал от него «что пишешь?» либо «читал ли того-то?», появившегося в печати. Иногда эта приверженность к «изящной словесности» доходила до курьёзов. К примеру, был такой случай. Когда Владлен Николаевич уже руководил нашим краевым отделением СП, однажды возникли какие-то трения между писателями и издателями насчёт плана выпуска книг. И нас, группу представителей той и другой стороны, для разрешения конфликта пригласили в крайком КПСС. Разговор был довольно серьёзный, что называется, «на высоком уровне», с участием заведующих отделами культуры, пропаганды и агитации и даже «самого» секретаря по идеологии. И вот когда слово дали Владлену Николаевичу, он в доказательство правоты тружеников пера начал читать стихи, одно за другим, как собственные, так и своих соратников. Все присутствующие на беседе, включая главного идеолога, не без удивления встретили столь неожиданные аргументы и потом ещё с минуту сидели молча, словно в раздумии над их «неотразимостью». А мы после того визита в Дом Советов в своём кругу ещё долго шутили насчёт того, что под его крышей, наверное, вообще впервые звучали стихи, тем более — в качестве доказательства истины. Кстати сказать, в результате всей той истории правота была признана за нами, за писательской организацией. И впоследствии при книжном издательстве для обсуждения планов выпуска книг создали общий совет, в состав которого входили и писатели. Во Владлене Белкине вообще чудесным образом сочетались и романтизм, и практичность. Он был этаким деловитым романтиком. И начинал трудовую жизнь «рабочим-романтиком», и дальнейшую судьбу свою выстроил довольно «романтически», если можно так выразиться. Представьте себе её крутые повороты. Родился в омской деревне Шербакуль. Закончил в Ярославле филологический факультет педагогического института. Стал работать в школе учителем русского языка и литературы. Казалось бы, вполне определился тот «многих славный путь», о котором кто-то из писателей сказал грустные слова: «Далеко бы мог пойти этот человек, но он выбрал скромную профессию — учительство». Наверное, и Владлену представлялась такая стезя слишком «скромной» и монотонной, не по его деятельному характеру. И вот, прослышав о начавшейся эпопее освоения целинных и залежных земель, он бросает педагогику и по комсомольской путёвке едет в Казахстан поднимать целину. Притом не в роли какого-нибудь «бугорка», комсорга, физорга или газетного корреспондента, а простым разнорабочим в ряду пахарей, сеятелей и жнецов. Но и этой «деятельной романтики» ему вскоре становится недостаточно. Вся настоящая романтика в те годы уже перемещается в Сибирь, к её непочатым природным кладовым, где одна за другой закипают комсомольские стройки. И когда раздаётся по стране призыв молодёжи на крупнейшую из них по тем временам, на сооружение под Красноярском мощнейшей гидростанции на Енисее и нового города при ней, Владлен решает сменить фуфайку земледельца на брезентовую робу гидростроителя, плотника-бетонщика. Сюда, в палаточный городок у Дивных гор, в будущий город Дивногорск, он прибывает в 1956 году, 25-летним парнем, со стажем учителя словесности, газетчика и пахаря-целинника за плечами. Между прочим, в том же году и почти в те же дни приплыл на теплоходе «Лермонтов» из Минусинска ваш покорный слуга, чтобы поступить в Красноярский педагогический институт. Именно там, учась на историко-филологическом факультете, я впервые услышал фамилию стихотворца Белкина. Тогда при педвузе активно действовало литературное объединение, «лито», как его чаще называли, а проще сказать, литературный кружок, ибо в нём занималось от силы десятка полтора «начинающих» поэтов, писателей и критиков. Причём кроме памятных мне наших институтских студентов — Толи Алёхина, Валеры Размахниной, Любы Убиенных, Миши Бардина и других — приходили и слушатели со стороны. Помню, раза два-три заглядывал на занятия кружка Анатолий Третьяков, в те годы курсант речного училища; крутые, мозолистые стихи приносил на наш суд некий Адольф Романенко, рабочий одного из красноярских заводов. Вела занятия лито (или студии, как сказали бы теперь) преподаватель иностранной литературы вуза, доктор филологических наук Марьяна Ивановна Воропанова. И вот однажды её любимец, негласный староста кружка Анатолий Алёхин, на очередном заседании сообщил, что в Дивногорске, на строительстве Красноярской ГЭС, объявился настоящий рабочий поэт с броским именем Владилен Белкин (так называли его тогда и в печати), которого цитируют, печатают даже «Юность» и «Комсомольская правда». И тут же прочитал несколько действительно довольно выразительных строк Владилена. Хотя должен признаться, что поближе познакомившись с его стихами в краевых газетах, я отнёсся к ним с определённым скепсисом. Они мне представились излишне, как бы сказать...
Мы, вузовские кружковцы-филологи, писали определённо другие стихи. Наш общепризнанный лидер Алёхин бредил некой «особой» поэзией, высокой и тонкой. К примеру, запомнились такие его строки о... снежинке: Или ещё — о собственных стихах, о своём поэтическом кредо: И так далее — созвучно этому кредо. В общем, полный «социалистический реализм» в худшем смысле, от которого все мы довольно уже подустали. И я, молодой фрондёр, заметно потерял интерес к рабочему поэту Владилену Белкину. Сутуловатая. Огрузшая. Кстати, именно в те годы я впервые лично познакомился с Владленом. Случайно встретился с ним в редакции альманаха «Енисей», куда уже изредка захаживал на правах «постоянного» автора к неизменному ответсекретарю Ивану Уразову со своими новыми опусами. Помню, как Владлен не вошёл, а вбежал или даже «ворвался» в кабинет, стянул шапку, поздоровался с нами, пожал нам руки и, присев на стул, тотчас включился в наш разговор о каких-то литературных событиях, кажется, связанных с отголосками прошедшего семинара молодых писателей «Дивногорская весна», к которому и я был причастен. К слову сказать, образ «того» Владлена, встреченного в «Енисее», чаще всего встаёт передо мной и ныне при упоминании о нём. Распахнутый чернёный полушубок с колечками овчинного меха на его обшлагах, вороте и отворотах, а над ними — «вдохновенные» светло-голубые глаза и высокий лоб, обрамлённый крупными кольцами тёмно-русых кудрей... Ну, а с «деловитым романтиком» Владленом Николаевичем мне основательней довелось познакомиться немного позднее, в 80-е годы, когда он руководил нашей писательской организацией, а меня, уже принятого в Союз, несколько раз подряд избирали секретарём партийной организации наших писателей-коммунистов, и нам всякие «мероприятия» приходилось проводить вместе. А таковых тогда было немало. Помнится, при отчёте за проделанную работу в течение одного из годов своего секретарства я назвал около сорока разных «акций». Включая совместные с правлением отделения, возглавляемым Владленом Белкиным: и презентации новых книг, и читательские конференции, и встречи с читателями, и книжные ярмарки, и детские «Книжкины недели», и чествования юбиляров... Все наши партийные собрания были открытыми. Их охотно посещали и беспартийные писатели. Особенно когда мы проводили творческие отчёты коллег, встречи с представителями власти, с «интересными» людьми, со столичными гостями — деятелями культуры...Частенько вместе с женой-коммунисткой Марией Семёновной приходил на наши собрания Виктор Астафьев, тогда ещё вполне лояльный к «партократам»... Оговорюсь, что всё же близкими, «закадычными» друзьями мы с Владленом не были, особыми откровениями не делились, домами, что называется, не дружили. Но у нас многие годы были вполне доверительные, товарищеские, «рабочие» отношения. Мы на многое смотрели одинаково, разделяли политические и эстетические взгляды друг друга. Хотя случались и некоторые разногласия. Будучи натурой увлекающейся, Владлен Николаевич иногда поддавался очередным «поветриям» времени. К примеру, слишком доверительно встретив первые перестроечные волны с их «свободами» и «гласностью», он на собрании объявил, что пора отказаться от навязанной бюрократии тайных голосований и все решения (в том числе о пополнении рядов Союза писателей) принимать открыто, якобы более честно и демократично. Меня удивило это его суждение, человека вроде бы с немалым жизненным и житейским опытом. И мне пришлось долго доказывать ему, что самое демократическое — это именно тайное, а не открытое голосование, ибо отношения между людьми сложные, взаимозависимые, и не каждый на виду поднимет руку, чтобы нажить лишнего врага. Впрочем, вскоре жизнь сама показала доверчивым «романтикам», куда ведут показные «открытости» и «гласности». Наибольшее взаимопонимание с Владленом Николаевичем я почувствовал в годы смуты. В те самые «святые девяностые», когда и в писательских кругах начались «разброд и шатания». Одним из первых с шумом выбросил партбилет Ренат Суфеев (со скромным псевдонимом Роман Солнцев), «переобувшийся» в антисоветчика, и вскоре, войдя в коридоры «родственной» власти, основал свой «демократический» журнал «День и Ночь» и создал альтернативную нашей организацию писателей-«либералов». Туда, надеясь получить там более щедрые подачки от новых верхов, перебежали не только его приятели и единомышленники, ранее державшие кукиш в кармане, но и неожиданно для меня такие вроде бы наши по духу народники, как Алитет Немтушкин и даже Анатолий Третьяков. Последний, правда, потом вернулся к нам, нахлебавшись даровой «демократии»... О настроениях же Владлена мы точно не знали, но знакомые дивногорцы говорили, что он остался с патриотами, с коммунистами. И вот однажды, услышав, что Владлен серьёзно заболел и лежит в больнице своего города, Олег Пащенко предложил навестить его, поддержать его дух в трудную минуту. И мы (Олег, его брат Анатолий, я, ещё кто-то) с Владимиром Горловым, издателем, бывшим первым партсекретарём Канского горкома, за рулём, прихватив в качестве гостинца для больного арбуз и фрукты (дело было ранней осенью), двинули в Дивный. В приёмном покое выяснили, что наш хворый, слава Богу, ходячий и даже может спуститься во двор. И вот когда он, в больничном облачении, своей размашистой походкой приблизился к нам, я, подавая ему руку, полушутливо сказал: «Учти, Владлен, если и ты перевернулся, то я стреляюсь!». Он рассмеялся в ответ: «Живи, не стреляйся, со мной всё в порядке!». И тут же, овладев разговором, стал бодро убеждать нас, что не всё так мрачно и безнадёжно, далеко не все «переобулись в воздухе» и что, не предаваясь унынию, нужно включаться в борьбу за победу здоровых сил, за торжество правды и справедливости. Его вдохновенная речь была настолько напористой и плотной, что никто из нас не пытался прерывать её, лишь «горячий» Олег, в знак согласия кивая головой, изредка выкрикивал свой любимый девиз: «Прорвёмся!» В общем, получилось нечто похожее на курьёз. Мы ехали, чтобы поддержать заболевшего товарища, возможно, упавшего духом, а пришлось самим выслушать от «недужного» ободряющие, духоподъёмные слова, рассеявшие наше тревожное настроение... И в сущности Владлен Николаевич был таким всегда: неунывающим, излучающим оптимизм человеком. Не зря именно к нему подзарядиться этим оптимизмом частенько ездили мы в Дивногорск в смутные 90-е годы. Примерно той же командой, включая ещё поэта Зория Яхнина до его безвременной кончины. И вскоре у нас там сложился целый круг духовных родственников и единоверцев, в который входили люди самых разных возрастов, судеб и «социальных статусов» - от Василия Обыденко, многолетнего заведующего отделом культуры в местной администрации, до Василия Леуса, рабочего-гидростроителя из бывших зеков, заядлого книголюба, чьё собрание книг с автографами известных писателей России поныне украшает фонды городской библиотеки. Поддерживали общение с нами и, конечно, наши коллеги по СП с дивногорской пропиской — Анатолий Буйлов, переехавший сюда с Дальнего Востока,чтобы быть «поближе» к своему кумиру Виктору Астафьеву, но дождавшийся от него печатных зуботычин в пору политически размежеваний; Борис Туров — профессиональный художник, в суровые времена вдруг потянувшийся (и не безуспешно!) к поэтическому перу. Мы прибывали обычно в Центральную библиотеку города, где нас любезно встречала и опекала бессменная заведующая методическим отделом Люба Карзникова, молодая поэтесса, ныне состоящая в рядах Союза писателей России. Наши наезды приурочивались то к встрече с читателями, то к празднованию юбилея какого-либо классика литературы, то к презентации новой книги кого-нибудь из наших «мастеров слова», а то и просто приглашали нас гостеприимные дивногорцы на литературные посиделки за чашкой чая, ради той самой зарядки оптимизмом. Владлен Николаевич, естественно, был и заводилой, и ведущим на всех этих встречах, и сам выступал с размышлениями на разные темы. Надо подчеркнуть, что говорил он всегда прекрасно. Устной речью владел не хуже, чем письменной, что, кстати, довольно редко, как ни странно, встречается среди пишущей братии. Я всегда любил слушать его выступления, дивился его ораторскому дарованию, да и другие отзывались похвально, что, мол, записывай за ним, расставляй запятые — и можно печатать без всякой правки. Иногда Владлен делился своими новыми стихами из будущих книжек, серию которых он недвусмысленно назвал «В дни великой смуты». Это действительно был его своеобразный поэтический дневник, заполняемый горячими строками раздумий о случившейся «геополитической катастрофе» с нашей страной, с нашим многострадальным народом. Я читал эти книжечки, похожие на блокнотики. Откровенно скажу, что, на мой взгляд, не всё равноценно в них по художественным достоинствам. В иных стихах видны следы торопливости и запальчивости, но в основе они, конечно, останутся ценным поэтическим свидетельством о своём времени и о себе неравнодушного человека, жившего по законам чести и совести. Не зря Владлена Николаевича любили не только единомышленники, но и уважали оппоненты. И не случайно благодарные дивногорцы не однажды избирали его депутатом горсовета, присвоили ему звание Почётного гражданина своего города. Имя Владлена Белкина теперь носит и та Центральная библиотека, в которую ездили мы, чтобы зарядиться от «белкинцев» духом веры и надежды. Есть в народе такое изречение, что, мол, настоящий мужчина тот, кто построил дом, посадил дерево и вырастил сына. Владлен Николаевич достойно выполнил эти мудрые заветы. А первый — с лихвой, ибо вместе с подобными себе энтузиастами построил не дом, а целый город на горно-таёжном берегу Енисея. Город-Песню, как он назвал его в стихотворении, давшем заглавие одной из лучших его книг. О таких, как Владлен Белкин, люди обычно говорят: «он сам создал себя» или: «он сам выстроил свою судьбу». Завидную, хочется добавить. PS. Помнится, на одном из юбилеев Владлена в дружеском застолье 6 января читал я этакий «сказ» о дивном дивногорце как бы в назидание своему внуку: О ДИВНОМ ДИВНОГОРЦЕ |
|
Если бы меня спросили, кто из ушедших красноярских стихотворцев, знакомых мне, более всех соответствовал этакому классическому собирательному образу поэта, я бы, не задумываясь, назвал Владлена Николаевича Белкина. Русоволосо-кудреватый, голубоглазый, порывистый в жестах, в эмоциональной манере говорить, он и внешне «походил» на поэта, а уж внутренне, по сути своей, бесспорно, был таковым.
