09.02.26

О, NOTRE DAME!

В доперестроечное время я попал в Париж. Тогда выезд за границу, тем более в «капиталистическую страну», для гуманитария являлся редкостью. Но работал я в Институте международного рабочего движения Академии наук СССР и совершенно случайно получил право на кратковременную стажировку в Сорбонне.

 Конечно, Париж окружен таким ореолом восторгов самых знаменитых людей, что влияет на его восприятие, заранее настраивает на возвышенный лад. Однако я оказался в Париже весной, и надо было быть чурбаном, чтобы не восхищаться его прелестями в эту пору года: запахом цветущих каштанов, пением соловья в садах Тюильри, деревьями на набережной Сены, затопленными стремительным разливом коричневой воды, седыми мостами над рекой, тонкими шпилями готических церквей на светлом весеннем небе, серыми зданиями, омытыми обильными дождями, свежими и чистыми, как лепестки только что высеченного из камня цветка!

Не один соотечественник в столице Франции повторял что-то похожее на слова Н. М. Карамзина из «Писем русского путешественника»:«Я в Париже!   Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение…»

Когда у меня выпадало свободное время, ходил к Собору Парижской Богоматери (который французы называют «NOTRE DAME»). До него было рукой подать. Сначала многолюдный, с тысячами приманок, бульвар Сен Мишель – сердце Латинского квартала. Молоденькие студенты и студентки фланируют по бульвару, сидят на открытых верандах кафе, целуются у обвитых густой растительностью, сизых от старости, остатков римских строений второго века и монастыря бенедиктинцев пятнадцатого века – отеля Клюни, в тихом уютном дворике которого ветви высоких деревьев касаются стрельчатых наличников и готических кружев маленьких балкончиков. Затем вступаешь на набережную Сены с лавками букинистов – почетным караулом острова Ситэ, корня Парижа; но вот дома на Ситэ поспешно расступаются, и на широком просторе площади, волнуя воображение своей близостью – только перейти небольшой мостик над протоком!  - энергично подталкиваемый вверх контрфорсами, как туго надутыми ветром парусами, величественно возносится над всем Парижем Собор! С набережной Монтебельо он  кажется фрегатом, который с минуты на минуту взмоет ввысь, бороздя небесные сферы своими остроконечными крышами.

Перед западным фасадом всегда толпа туристов со всего света, которые непрерывно перемещаются по законам броуновского движения. Много японцев, обвешанных фотоаппаратами и кинокамерами. Они непрерывно снимают. Что? Каменные ли изваяния ветхозаветных царей Израиля и Иудеи, сонмы ли ангелов, пророков и апостолов во главе с Иисусом Христосом и Богородицей, грешных и праведных людей в сценах «Страшного суда» и «Рая», а может быть, химер, которые высоко вверху извиваются в бесовских позах?

Заходил внутрь, усаживался на длинную скамью под высокими сводами, слушал орган и пытался представить жизнь, которая давно ушла из этих стен. Говоря высоким стилем, хотел проникнуть вглубь времени, чтобы соприкоснуться с Вечным.

Тогда мне пришла мысль сравнить мои впечатления с реакцией моих соотечественников, которые посещали Собор. Оказалось, что прозаиков храм не особенно вдохновлял. А сильные чувства он возбуждал у поэтов.

Пожалуй, наиболее полно свои ощущения (которые близки моим) передал Валерий Брюсов в стихотворении «Париж»:

Когда же, утомлен виденьями и светом,
Искал приюта я – меня манил собор,
Давно прославленный торжественным поэтом…
Как сладко здесь мечтал мой воспаленный взор,
Как были сладки мне узорчатые стекла,
Розетки в вышине – сплетенья звезд и лиц.
За ними суета невольно гасла, блекла,
Пред вечностью душа распростиралась ниц…
Забыв напев псалмов и тихий стон органа,
Я видел только свет, святой калейдоскоп,
Лишь краски и цвета сияли из тумана…
Была иль будет жизнь? И колыбель? И гроб?
И начинал мираж вращаться вкруг, сменяя
Все краски радуги, все отблески огней
И краски были мир. В глубоких безднах рая
Не эти ль образы, века, не утомляя,
Ласкают взор ликующих теней?

Осип Мандельштам, рассудочно оценивал сложность конструкции Собора, где «подпружных арок сила» не дает сокрушить «грузной массе» стены. Постижение «тайного плана» храма пробуждает у поэта творческое вдохновение:

Но чем внимательней твердыня NOTRE DAME,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам.

Посетил гордость парижан и Владимир Маяковский и создал в духе времени образец атеистической пропаганды. Тут и полемика с Осипом Мандельштамом. Храм не вызывает у него поэтического вдохновения, а только желание перестроить собор по стандарту советской организации «безбожников»:

Я вышел
           со мной
                       переводчица дура,
Щебечет
                 Бантиком-ротиком:
«Ну, как вам
                          нравится архитектура?
Какая небесная готика!»
Я взвесил все
             И обдумал -
                          ну вот:
он лучше Блаженного Васьки.
конечно, под клуб не пойдет –
                                     темноват…
_Но то хорошо,
                               что уже места
готовы тебе
                       для сидения…
 И лучше б оркестр
                   да игра дорога
сначала
          не будет финансов, -
а то ли дело
           когда орган –
играй
         хоть пять сеансов.
Ясно –
           репертуар иной -
фокстроты,
                       а не сипенье…

И далее в таком же духе.

Как видим, Собор прояснил личность каждого поэта.

Мои воспоминания о Notre Dame   хочу завершить строками из стихотворения Максимилиана Волошина, посвященного Парижу:

Неслись года, как клочья белой пены,
Ты жил во мне, меняя облик свой...

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

Наше поколение знало эту сказку Сергея Тимофеевича Аксакова: и издавали ее неоднократно, и был снят красочный мультипликационный фильм. Сказка «Аленький цветочек» о том, как купеческая дочь попросила отца привезти из деловой поездки аленький цветочек, краше которого нет на свете, и, благодаря своей самоотверженности получила не только цветок, но и жениха королевича и царство в придачу.

 Когда Сергей Тимофеевич публиковал это свое произведение, случилось событие, где действовала не сказочная, а реальная девушка, и не сказочный цветок, а королева цветов – роза.

 Но начну повествование с нашего времени.

 В 1990 году вышла в свет небольшая моя книжка «Про ремесло, что хмелем поросло». Она имела некоторый успех. Через несколько дней после ее выхода мне позвонила внучка последнего владельца московской Трехгорной мануфактуры Николая Ивановича Прохорова – Наталья Михайловна Линд. И так началось наше знакомство. Наталья Михайловна, смело могу сказать, была удивительной женщиной: красивой, старинного воспитания, с необыкновенной энергией, унаследованной от предков. Она способствовала тому, что я занялся историей семьи Прохоровых, написал несколько очерков. Меня удивляет, что Наталья Михайловна никогда не говорила мне о том, что в честь ее прабабушки Анны Александровны Алексеевой была выведена роза Anne Alexieff. Об этом узнал в Интернете после смерти Натальи Михайловны.

 Авторы материала в Интернете «розоведы» Ю. Арбатская и К. Вихляев установили, что двадцатилетний Иван Яковлевич Прохоров и шестнадцатилетняя Анна Александровна Алексеева после свадьбы поехали в заграничную поездку во Францию в 1856 году и пробыли там по начало 1857. Каким-то образом они познакомились со знаменитым французским селекционером – rosier – Жаком-Жюльеном Марготтеном и попросили его вывести новый сорт роз в честь Анна Александровны. Розу Anne Alexieff  зарегистрировали в 1858 г оду.

Так случилось, что свадебное путешествие молодоженов происходило в благоприятной для русских обстановке. 18 марта 1856 года был заключен Парижский мир, который положил конец Крымской (Восточной) войне. Все радовались прекращению военных действий между Россией и Францией. В Париже простые люди, надев на палки фонари, ходили по улицам с криками «Да здравствует мир!» Правящие круги обеих стран делали дружественные жесты, стремясь поскорее восстановить деловые и культурные связи.

 На коронацию Александра II приехал родной брат французского императора граф Шарль де Морни. Он являлся председателем большой железнодорожной компании. Пошли в свете разговоры об участии французского капитала в строительстве железных дорог в России. Говорили, что будто бы российский император сказал на приеме графу де Морни , что , если у войны и была хорошая сторона, то она заключалась в том, что война показала, как велики симпатия народов друг к другу и взаимное уважение обеих армий.

Великий князь Константин Николаевич, приехав во Францию, проходя мимо пробитого пулями знамени французской морской пехоты, склонил перед ним голову. В свою очередь парижский бомонд устраивал пышные приемы Тотлебену, который руководил инженерными работами при защите Севастополя.

Пятидесятилетний граф де Морни, увидев на балу шестнадцатилетнюю Лизу Трубецкую, вступил с нею в законный брак.

 Александр II отменил необходимость предъявления справки о благонадежности при выезде за границу. Стоимость заграничного паспорта упала с 200 рублей до 5.

Русских, которые массово хлынули во Францию, ожидал радушный прием. Они тратили много денег, и французская промышленность зарабатывала на них.

Выведение нового сорта роз также требовало денег. Молодожены не могли решать вопрос о заказе новой розы в Париже, потому что у Прохоровых денежные дела обстояли не блестяще, у них случился в это время «урон в капитале и в рабочих силах». И если бы Иван Яковлевич оплатил заказ, то тогда бы роза называлась не Anne Alexieff,  а  Anne Prokhoroff. Вопрос, очевидно, решался в Москве, в семье Семена Александровича Алексеева.

 Кто мог первый подать идею о розе как о свадебном подарке?  Это могла быть и Анна Александровна, когда брат наделял ее приданым. Она была очень деятельной натурой. Отец ее умер, когда ей исполнился годик. Мамы не стало через пять лет. Старший брат Семен Александрович воспитал ее, не препятствуя ее инициативе. Мог предложить вывести новый сорт розы в честь Алексеевых в лице Анны Александровны и Семен Александрович, чтобы придать Алексеевым аристократический блеск. Все-таки их отец Александр Васильевич избирался московским городским головой. И он с братом купил усадьбу на Яузе, где в свое время проживал генерал-губернатор Москвы Сергею Григорьевичу Строгонову.

В Европе розу считали привилегией знати. В средневековье Богородицу именовали «нежной розой», «розой без шипов». Выводимые сорта роз принято было называть в честь императоров, князей, всяких титулованных особ. Санкюлоты во время Великой французской революции воевали не только против живых носителей титулов, но и против роз. Известен такой эпизод.

 В селении Банеле округа Сен Дени проживал садовник Шеве. Он выводил новые сорта роз и поставлял их королевскому двору. Санкюлоты арестовали его и привели к комиссару. Тот спросил:

– Это ты выращиваешь розы в селении Банеле?

– Да, гражданин.

– Ты вывел розу, которая носит твое имя, чтобы делать духи?

– Да, гражданин, чтобы продавать духи тем, кто за них платит.

– Хорошо! Я назначаю тебя исполнителем великого дела в селении Банеле. Ты гильотинируешь все розы, покосишь их и очистишь землю!  Позор, когда на земле паразитируют эти аристократы растительного мира! Убирайся и иди сажать картошку!  Если в 24 часа останется хотя бы одна роза в твоем селении, я пошлю моих санкюлотов за тобой… Ты понимаешь, что с тобой будет!

С развитием капитализма некоронованные короли бизнеса стали заказывать розы в свою честь. Так появилась роза baronne A. de Rotschild.

Семен Александрович мог знать (ведь Москва была большой деревней), что предводитель дворянства в Дмитровского уезда Московской губернии П. В. Бахметьев заказывал розу в честь своей жены в 1852 году у Жака Жюльена Марготтена. Так что путь к этому престижному селекционеру, который проживал в предместье Парижа Бург-ле- Рен, был известен москвичам. И Анна Александровна обратилась именно к нему.  Марготтен так описывал новый сорт Anne Alexieff:

«Куст очень сильный, богатый цветением, цветы светло-лососевые, розовые, слегка сплюснутые, крупные и хорошего заполнения».

После представления розы Anne Alexieff на выставке цветов в парижском Дворце промышленности на Елисейских полях в 1858 году она начала свое победное шествие по миру. Получила серебряную медаль на выставке в Берлине, ее стали одомашнивать в Египте, на Кубе. Оказалось, что она по сравнению с другими розами лучше приспосабливается к условиям промышленных зон. Ее начали выращивать в горшках в Англии и Франции. Наконец, она обрела прочное место в ботанических садах, которые сохраняют лучшие разновидности роз

Анна Александровна сделала немало впечатляющих дел. Она воспитала двух выдающихся менеджеров русской промышленности – сыновей Сергея Ивановича (родился в 1858 году в год презентации розы) и Николая Ивановича Прохоровых, внучку Любовь Сергеевну Барковскую, вместе с которой открыла лазареты в городе Омске для больных и раненых в годы русско-японской войны. И им вместе Высочайшим приказом пожалованы золотые медали «за особые труды и заслуги, оказанные Обществу при условиях военного времени».

Род Алексеевых прославился системой Станиславского и розой Anne Alexieff.  Широко известна сценическая теория Станиславского, но уступает ли ей по значимости на этой земле роза, посвященная Анне Александровне Алексеевой?!

Вверх

Внимание! Если вы заметили в тексте ошибку, выделите ее и нажмите "Ctrl"+"Enter"

Комментариев: