...В мае 1956 г. начался Севастополь. В то время город и военно-морская база были закрытой зоной и попасть туда можно было только по пропускам. Или по направлению на службу или на работу.

После некоторых сложностей я был зачислен в команду ЗМС-7 3-м механиком, как и было указано в направлении из училища.

Какая-то удивительная опрятность во всём городском облике, в людях, в отношениях между ними, в горделивом чувстве принадлежности к легендарной морской твердыне, к Флоту отличала тех, кто жил в городе или служил во флоте.

После войны, когда через город прокатились две битвы, не оставив ни одного целого здания, Севастополь как бы воскрес в своей довоенной красоте, прибавив несколько шрамов, как свойственно мужественному воину. Белая Графская пристань, незыблимо стоял памятник затопленным кораблям.

Через несколько дней я зашел в редакцию Черноморской газеты «Флаг Родины», и меня записали в литобъединение при ней и стали регулярно публиковать мои стихи.

Через год в Севастополь приехала группа известных писателей и поэтов, среди которых были Мих. Светлов, Ник. Флёров, Вс. Азаров, киевлянин П. Загребельный, В. Беляев, А. Жаров.

Слушание молодых литераторов проходило в актовом зале редакции «Флаг Родины» и собрало так много желающих показать своё творчество, что зал не мог вместить всех, стояли в дверях.

Я немного опоздал и едва протиснулся к входу. На сцене кто-то читал стихи и быстро закончил.

Светлов подытожил:

— Поэт закончил. Сделаем перерыв, а потом послушаем прозаиков.

Надо сказать, что день был июльским, жарким, и в зале трудно было дышать, хотя окна были открыты.

Я протянул руку от входа.

Светлов нахмурился:

— А это ещё кто?

Главред объяснил, что я член литобъединения.

И Светлов буркнул:

— Давай. Только одно и короткое.

Я прочитал по листку. Пауза.

— Читай ещё. Сколько их у тебя?

— Пять.

— Читай все.

После завершения слушаний Светлов мне говорил:

— Завтра же пиши заявление о приёме в Литинститут и обязательно в мой семинар.

В этот же день я познакомился с Джеймсом Паттерсоном, который проходил воинскую службу на подводной лодке после окончания ВВМУ, чтобы стать на многие годы близкими другзьями.

Джим был довольно популярен в СССР благодаря к/фильму «Цирк», где он снимался в двухлетнем возрасте как сын Любови Орловой — М. Диксон.

В дальнейшем мы познакомились семьями. Я часто бывал у Джима дома, так же как он у меня. И на даче в Абрамцево, и на нашей даче в Григорово, где Вера Ипполитовна, мать Джима, писала свои картины.

Удивительна её судьба. Работая в тридцатых годах художницей на «Мосфильме», она вышла замуж за актёра, негра из Америки, родив от него трёх сыновей, старшим из которых был Джим.

Фамилию она себе оставила девичью — Аралова, став в дальнейшем главным модельером Дома моды в Москве, автором женских сапожек, которые приобрели популярность после ЭКСПО-59 в Париже, сначала в Европе, а потом в СССР.

О ней есть художественный фильм «Красная королева», где все имена настоящие, в том числе Регина — топ-модель, которую я хорошо знал.

Вера Ипполитовна была подругой Индиры Ганди, не раз посещая Индию.

Вот только с браком Джима была категорически не согласна. И увезла его с собой в США в 1994 г., где она скончалась в 2001 г., а Джим в 2025 г. По завещанию оба похоронены в Москве на Армянском кладбище.

С Джимом у меня связаны многочисленные поездки по России, выступления на поэтических вечерах, знакомства с интересными людьми — художниками (Пластов, Глазунов, Попков, Герасимов...), актёрами (Царёв, Бондарчук, Лилия Брик, Лановой, Меркурьев, М. Вертинская, Куравлёв...), бывали у них в студиях или дома.

Несколько раз ходили с Джимом в гости к Любови Орловой на её дачу во Внуково, и она всегда угощала нас пирожками собственной выпечки.

Однажды рассказала, как они с Григорием Александровым попросили при встрече с Чарли Чаплиным поделиться секретами мастерства, на что он ответил:

— Вы не туда приехали. Посетите в Москве Эйзенштейна, вот где кладезь мастерства!

Особое место занимают встречи с директором Пушкинского заповедника С. С. Гейченко и художником-реставратором С. Ямщиковым, с которыми было близкое знакомство.

Я упоминаю имена известных людей, не раскрывая подробностей знакомств, ибо это заняло бы много места в моих воспоминаниях. Например, с Василием Лановым мы говорили о гороскопе и его отношении к реальности.

Мы были с Лановым полные ровесники. Оба родились 16 января 1934 г. А значит у нас общие знаки гороскопа. Однако актриса Купченко, жена Ланового, смеялась:

— Плюньте вы на эту забаву бездельников.

С Леонидом Куравлёвым мы сидели в фойе перед процедурой награждения в 2013 г., и он говорил:

— Понимаешь, Николай, мне просто надоело жить, особенно после смерти Нины (жены актёра). Сниматься в фильмах, которые потеряли человеческую правду, что была в советских фильмах, даже получать награды и присутствовать на всяких мероприятиях... Я просто устал жить.

Я возражал ему, говорил о всенародном признании его таланта, о великой миссии нести людям свет и любовь, а Куравлёв считал это безучастно, изредка повторяя:

— Я устал.

...По результатам совещания во «Флаге Родины» мне предложили издать сборник стихов в издательствеве «Молодь» (Киев). Но мой друг-подводник Григорий Баренбойм, коренной ленинградец, который во время учёбы в ВВМУ увлекся реставрацией картины Куинджи (мать Григория была научным сотрудником в Русском музее), знал хорошо три языка (английский, французский, иранский), говорил на них, сказал мне категорически:

— Не торопись. У тебя нет ещё достаточно хороших стихов. Испортишь себе имя.

И я послушал его. Я послал заявление о поступлении в Литературный институт им. А. М. Горького и подборку из 25 стихотворений на конкурс.

...Вечером, после работы (подводная лодка Григория и мой ЗМС-7 стояли в ремонте), мы шли в Морскую библиотеку, где я готовился к приёмным экзаменам, а Григорий изучал испанский язык. В 21:00 мы шли в молочное кафе, а потом купались в море.

В 1958 г., пройдя конкурс (960 человек на 24 места), я поступил в Литературный институт на заочное отделение в семинар Михаила Светлова.

Но Михаил Аркадьевич часто болел, и я перешёл в семинар Николая Сидоренко.

Флот продолжался, и ещё год я провёл в Севастополе, после чего перебрался в Москву и уже очно ходил на творческие семинары.

А они были довольно интересными.

Нас было у Сидоренко 8 человек (Анатолий Брагин, Дмитрий Ушаков, Светлана Соложенкина, Ольга Фокина, Дмитрий Сухарев, Джеймс Паттерсон, Юрий Шавырин, я и с 1962 г. Николай Рубцов).

Джим Паттерсон частенько посещал семинар Журавлёва, где и числился.

Ник. Ник. Сидоренко был довольно молчаливым, отдавал инициативу нам. Говорил медленно, как бы пережёвывая слова, изредка делая веские замечания. Это побудило Юрия Шавырина сказать однажды:

— Отпустите меня в другой семинар! Не могу выносить эту тягомотину.

Но никуда не перешёл, а года через два сказал, что Сидоренко лучший руководитель семинара.

После трёхгодичной командировки в Монголию, я пришёл к нему домой и показал первые главы поэмы «Язычники». Он прочитал и неожиданно жёстко сказал:

— А дописывать поэму внуки будут? Медленно работаешь, Коля. Хотя и добротно.

Уже после его смерти на одном из вечеров, посвящённых памяти Николая Рубцова, Анатолий Брагин сказал мне:

— Знаешь, кого любил Ник. Ник.? Рубцова и тебя.

Поэма «Язычники» была благожелательно принята всеми, кто её читал, от С. Наровчатова и академика П. Толочко (Киев), исследователя Древней Руси, до Г. Горбовского, который сказал мне в Переделкино:

— Я бы такого не написал. И никто бы здесь такого не написал.

Время учёбы в Литинституте (1958-63 гг.) было удивительно интересным. На работе (Институт ядерной физики им. Курчатова) мне пошли навстречу, отпуская по вторникам на семинары и предоставляя академический отпуск на экзаменационную сессию в мае.

А в стране широкими шагами шла оттепель, захватывая всё новые и новые сферы жизни, взяв формальное начало с повести И. Эренбурга «Оттепель» в 1954 г.

* * *

По поводу вопросов заданных и не заданных.

Квартира, в которой жила Анна Ахматова на ул. Красной Конницы, как и все до этого, не принадлежала ей. Наиболее долго она жила в «Фонтанном доме» но в 1954 г., когда мы были у неё, дом на Фонтанке был в ремонте, поэтому в небольшой квартире на ул. Красной Конницы была скромная обстановка из самой необходимой мебели. Выделялся только старинный письменный стол. Почему она меняла оценку стихов гостя, по-моему ясно: ибо судить о стихах поэта походя, между дел, или оценивать с высоты поэзии А. Пушкина, или Божественного Откровения — это, согласитесь, разные критерии.

Теперь о стихах рождённых или сделанных.

В «Символе веры» Православия подчёркивается, что Иисус Христос был рождён Богом, рождён, а не сотворён, как весь тварный мир, и был истинно Божиим Сыном, Светом от Света, Богом истинным от Бога истинного. Это если кратко. Другое. Вам, видимо, известна статья В. Маяковского «Как делать стихи». Если нет, прочитайте, и тогда поймёте, почему Маяковский сказал о поэзии Блока в сравнении со своей: «У меня из десяти стихов девять хороших и только одно плохое, а у Блока девять плохих и только одно хорошее. Но такого хорошего, как у Блока, мне никогда не написать».

На мой взгляд таких авторов, как Бродский, Мандельштам, Слуцкий, Демьян Бедный, Вознесенский, Кузнецов (ряд можно продолжить), справедливо будет называть конструкторами стихов, мало имеющих отношение к истинной поэзии.

В. Даль определял поэзию как видение из духовного мира, умение создавать первообразы красоты. С греческого языка «поэзия» переводится как сотворение (с духовным миром, с воображением).

А. Пушкин писал: «И пробуждается поэзия во мне», и он же: «Минуты — и стихи свободно потекут».

Где же тут видите «делание»?

Да, стихи могут быть разными: лирическими, сатирическими, философскими, гражданскими. Но поэзии в них нет или почти нет. Много примеров, когда стихи как бы на грани между рождёнными и сделанными. Например, «Гренада» Светлова или «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины» Симонова. Читая такие стихи, вы почувствуете их духовную силу, а не только мастерство автора.

Если говорить о современной поэзии, то мало кто дотягивает до конструктора стиха. Немногие могут делать стихи через духовное озарение. А в основном — это ремесленники от поэзии. Исключение — графоманы.

Отдельно хочется сказать спасибо Андрею Бениаминову за память о Евгении Александровиче Маймине. Это был не только большой специалист по русской литературе, доктор филологии, но и очень чуткий, отзывчивый на писательские удачи человек.

Он высоко оценивал рассказы С. Антонова, «Не хлебом единым» В. Дудинцева, поэзию С. Есенина, А. Прокофьева, М. Цветаевой.

Для него духовное наполнение произведения было главным.

Думаю, я ещё вернусь к его светлой памяти.

(Продолжение следует)

Комментариев:

Вверх

Вверх