2 года назад ушел из жизни известный русский поэт Владимир Урусов
"Растает Русь как сон в полях огромных..."
Валентин МАЛЮТИН, военный журналист:
...С творчеством Владимира Урусова познакомился еще в 80-х годах прошлого века, когда однажды к нам в редакцию окружной газеты КВПО «Часовой Родины» приехал в командировку брат Володи журналист «Правды» Виктор Верстаков. Я сопровождал его в поездке по пограничным заставам и как-то он рассказал мне о своем старшем брате – Владимире и подарил небольшую книжицу его стихов. Всё, что тогда прочитал, вернее проглотил, осталось в памяти навсегда, жаль только та книга поэзии была такой небольшой.
Перебравшись из Казахстана в Москву, встретился с Владимиром Урусовым в редакции «Литературной России», приглашал его часто в поездки по пограничным гарнизонам, где он, выступая перед воинами границы, щедро делясь с ними своим прекрасным творчеством. Конечно, на одной из полок в моей библиотеке стоит и тот самый томик произведений «Философия поэзии» с его дарственным автографом.
<...>Вся поэзия Владимира Урусова необыкновенна. Каждое отдельное его творение –это бриллиант. Читаешь его стихи и не можешь оторваться. До чего они все хороши. Правдивы, жизненны, наполненные статью и нежностью ко всему, о чем он говорит с нами своими неповторимыми строфами.
Геннадий КРАСНИКОВ:
...Виктор Верстаков влёт сразил оглушительным известием о смерти своего брата, выдающегося русского поэта Владимира Урусова… Жившего рядом с нами подлинного классика, скромного человека, о котором не пели бесконечные хвалебные оды, которого не одаривали бесконечными премиями и наградами, которого редко вспоминали, а многие и просто не знали ни его творчества, ни его самого. Он не умел, да и не хотел быть на виду, локтями он мог работать только упираясь в письменный стол, когда писал свои прекрасные стихи, сложную прозу, эссеистику.
В нём, сильном и красивом человеке с нелёгкой биографией, с богатым жизненным опытом, была какая-то удивительная застенчивость, деликатность, был природный такт, не позволявший ему хватать за пуговицу неповоротливых, невнимательных, равнодушных редакторов и издателей. Даже в его тихом, чуть глуховатом голосе, не было напора, самоуверенности. Может быть, ещё и поэтому он оставался почти в полном творческом одиночестве.
Он был одним из лучших в нашем послевоенном поколении. Признаться, я гордился дружбой с ним, знал его семью – замечательную жену Елену, талантливую дочь Ирину, пишущую стихи. Во всех моих антологиях есть стихи Владимира Урусова, а главное, - я успел при жизни сказать о нём важные для него и для меня самого слова.
Сейчас, перечитав свою старую статью о моём друге Владимире Урусове, я подумал, что в ней было что-то пророческое о его судьбе и что в ней я и сегодня не изменил бы ни слова. Разве что добавил бы слова благодарности за то, что он был в моей жизни, в жизни моего поколения, в жизни Николая Константиновича Старшинова, который очень высоко ценил его поэзию и его человеческие качества. И ещё сказал бы о том, что стихи Владимира Урусова о Великой Отечественной войне, об Афганской войне, о фронтовиках, - звучат сегодня особенно актуально в связи с сегодняшней войной на Донбассе, где Россия вновь противостоит всей мощи агрессивного врага - коллективного Запада с фашистскими крестами на их «Леопардах» и бандеровскими нашивками на их шевронах…
|
| |
* * *
Чёрный дом до сих пор не снесли,
только ветер взлохматил стропила,
брёвна мощные мхом поросли
да крапива крыльцо утопила.
Дверь на запад, окно на восток.
Гул войны наплывает негромко,
словно пуля вонзилась в висок –
подкосила его похоронка.
И стоит он в убогом краю,
ждёт хозяина, хлопает дверью.
Ночь в деревне – как вечность в раю,
свет увижу – и в Бога поверю.
И в потоке стремительных дней
мы отметим хорошую дату.
В мире тайном печальных теней
послужи дорогому солдату.
* * *
Война меня преследует повсюду.
Ровесник мира – до последних дней
Со всеми вместе праздновать я буду
Печальный и победный юбилей.
Какой ценой оплачена победа!
Быть может, из-за гибельной войны
Нет среди нас великого поэта,
Достойного истории страны.
Но каждый год, неясно до отчаянья,
Так тихо, что слышней растёт трава,
В минуту виноватого молчания
В земле гудят великие слова.
Они меня безмолвием тревожат.
Произнести бы их – а не могу.
Но кто-нибудь когда-нибудь – да сможет.
Придёт – и не останется в долгу.
* * *
Стоит, как призрак, за спиной,
за пеленой тумана
мой друг, который был со мной
в горах Афганистана.
Мы снова едем на броне
в клубах горячей пыли
среди своих в чужой стране,
где нас давно забыли.
Алеет утренний восток
не далеко, не близко –
звезда восходит сквозь песок
на стебле обелиска.
И слышен мерный гул колонн,
как будто все вернулись
под сенью выцветших знамён
во мглу российских улиц.
А ты остался навсегда
в пустынной трын-травище,
где плещет мёртвая вода
в глаза твои, дружище.
И облака плывут вдали
крылатыми тенями.
Сквозь холод каменной земли
смотри, что стало с нами…
* * *
На стакане чёрный ломоть хлеба.
Миновало всё, чему не быть.
За отца, за Верстакова Глеба
с младшим братом водку буду пить.
И опять мерещится палата
и печальный блеск в глазах отца.
Выпьем за танкиста, за солдата,
он за жизнь боролся до конца.
Смерть хитра, язык её раздвоен –
в сердце брешь нашла, а не в броне.
Всё равно он пал как русский воин,
выпьем – на войне как на войне…
Слёзы или дождь – никто не знает.
Тает хлеба чёрного ломоть,
водка из стакана исчезает.
Брат по крови! В небе наша плоть.
КОЛОДЕЦ
И Бог один, и Родина одна
проходит стороной, рассыпав слёзы
и снег, согревший наши имена
под голой берестой седой берёзы.
И сразу вспоминают фонари,
о чём молчат задумчивые ели
и рассудительные снегири,
согретые дыханием метели.
И тает между небом и землёй
на зеркалах колодезного сруба
живая ртуть под коркой ледяной
в колоннах Храма, фабрики и клуба.
Ведут ступени вверх, ведут ли вниз,
и, бесконечно судьбами играя,
шумит о том, куда мы собрались,
косых дождей солома золотая.
И по следам, по кругу от крыльца
блуждает тьма, наполненная смыслом,
соединяя свет в глазах отца
и тень любви под сердцем материнским. |
* * *
Б. Азанчееву
Стремена золотые со звоном
и туман вместо неба, туман –
бродит царь по равнинам бессонным
и хранит его воин Иван.
Не добычу ли чуя сегодня
кружат вороны над головой,
безымянна незримая сотня
и поземкой змеится конвой.
Льдом обернута дымка заката,
сердцу хватит и капли тепла,
если Русь, как шинельная скатка,
приторочена к луке седла.
Иней ржавый в бинтах серебрится
и не видно рубиновых звезд,
а вокруг бородатые лица,
снег пушистый и крылья берез.
И молчишь ты, не чувствуя боли,
с нами Бог на великих полях –
свежий ветер, небесная воля
и дорога во всех временах!
* * *
Сквозь пальто
истрёпанные души
светятся лохмотьями тепла,
не боятся лютой зимней стужи,
выжженные временем дотла.
Словно пламя выгибает парус,
и плывёт за ветром человек
в ту страну, где поджидает старость,
жгучим пеплом
рассыпая снег.
О земле таинственной – ни слова,
в бездну опускаются слова…
Как прекрасна песня рулевого,
как близки пустые острова.
* * *
Желтые окна горят по ночам,
сразу понятно по трепаным флагам:
фабрики принадлежат богачам,
свет – мотылькам, а станки – работягам.
Властью ниспосланный с легкой руки,
кружит троллейбус коричневой масти,
тонет в глубинном теченье реки
равенство, братство, свобода и счастье.
И не искрит электрический ток,
только мерцает, причудливо тая –
к часу заветному звездный песок,
в крыльях распахнутых пыль золотая.
* * *
Бродит в небе ночь по самому по краю,
вдоль по лезвию невидимой луны...
Я зову друзей, я души собираю
на востоке и на западе страны.
И блистает за пустынными холмами
чистым золотом исчисленный запас —
тьма любви слепой, хранимая тенями,
соль земли живой, рассыпанной для нас.
Отзываясь то ли порознь, то ли вместе,
дышат бронзой ледяной колокола.
И молчат сердца, пропавшие без вести,
потревоженные волнами тепла.
И пускай совьет костер в своей короне
дым закатный всех бродяг или царей —
не остынет на распахнутой ладони
горсть рябины для пугливых снегирей!
* * *
Солнце из детства, тропа вдоль плетня,
если глубинной насытиться тенью,
за паутиной зеленого дня
произрастают простые растения.
Можно найти перекресток шоссе,
красного в никеле мотоциклиста,
дым по нейтрали в чужой полосе
и в янтаре узловатые листья.
Бродит по небу затерянный сад,
снегом сквозным серебрится истома
и веселится стеклянный закат
в чутких глазницах живучего дома.
Будто не вымер с узором зари
рубленый куб золотого колодца –
плещутся яблоневые снегири,
крылья свивают из ветра и солнца.
* * *
Песня осенняя дышит полынью,
ветер задумчивый гладит листву —
с веток сбивая серебряный иней,
яблоки падают в белом саду.
Сам я пьянею от зрелого меда,
и подтекают янтарной тоской
геометрически четкие соты
или глаза в глубине восковой.
Поле молчит о безлюдном раздолье,
и на бревенчатых лапах избы
тянет осока, рисует без боли
молнии в линиях тайной судьбы.
Дрогнет ли брат мой, затерянный в смуте,
сон ли волшебный нарушит сестра —
всю соль земли соберет на распутьи
серая в яблоках тьма у костра!
* * *
Растает Русь как сон в полях огромных,
соединяя запад и восток,
затмив в небесных молниях и громах
рябины красной тлеющий листок.
Ещё далёк холодный час рассвета
и весь в тумане соловьиный сад,
пока от волн Амура и до Бреста
в забвенье бродит курский лейтенант.
И блещут солнцем рыцарские латы,
и танк отцовский в прашурной броне
идёт по следу вечного солдата
на северной и южной стороне.
И не тускнеет воин твой железный,
и не седеет бронзовая прядь —
у Бога отпечатана над бездной
магического ромба рукоять! |
